Flash Player отсутствует. Загрузить
 
   
 
 

Ты умрешь завтра. Глава 14

28.10.2008  10:00:36

На море, на Окияне есть бел-горюч
камень Алатырь, никем неведомый;
под тем камнем сокрыта сила могуча,
и силе нет конца.

Древнеславянский заговор.

К весне 83-го черные медведи — короли железного леса, уразумели, что нападать следует на поезда, идущие в Красный, а не из него. Осенью предыдущего года косолапые предприняли атаку на состав, груженный чугунной продукцией завода, разворотили пару вагонов, разметав вдоль полотна несколько тон болванок, ничего съестного не обнаружили, а перекусить машинистом не додумались, и к поезду охладели. Зато следующий набег оказался для мишек намного удачнее. К Новому году поезд вез в Красный продовольствие, и медведи, превратив в щепы четыре вагона, поживились тушенкой и рыбными консервами. Крупу косолапые отчего-то не тронули, зато вскрыли мешки с мукой и сахаром, так что белый шлейф по рыжему снегу тянулся за обворованным поездом несколько километров.
Такую наглость люди косолапым простить не могли. Ну ладно бы сожрали машиниста с помощником, но посадить на перловую кашу весь город, да еще и в канун Нового года!.. Одним словом, очень горожане обозлились, а потому военные и железнодорожники срочно предприняли следующие меры: число вагонов в составах сократили на треть, сами вагоны обшили листами железа, перед локомотивами и в конце поездов прицепили открытые платформы, и еще одну в середине составов, а на них установили бронированные пирамидальные доты. В такой дот помещалось до шести стрелков, весил он четыре тоны и медведю, — да что там медведю, самому Черту был не по зубам. Расчет дота вооружался пулеметами ДШК, ручными гранатометами РПГ-7, и, разумеется, автоматами АКМ. БВР (бронированный военизированный расчет), как его тут же окрестили военные, создавал такую плотность огня, что даже стволы железных сосен падали, словно скошенный шашкой камыш.
В начале мая обнаглевшим мохнатым разбойникам пришлось дорого заплатить за свою беспечность. Дошло до того, что один из них (видимо, главный), сидел на заднице прямо на железнодорожном полотне, и лениво рассматривал неспешно приближавшийся поезд. На платформу перед локомотивом со странным пирамидальным наростом самоуверенная зверюга не обратила внимание. Когда же до состава оставалось всего метров двадцать, главарь косолапых неторопливо поднялся, освободил железнодорожное полотно и утробным рыком подал команду к атаке. С обеих сторон леса выскочили мохнатые налетчики, прямо, как безбашенные бандиты дикого запада, о которых советскому человеку поведали ГДР'овские фильмы с участием Гойко Митича. Медведи двигались молча и сосредоточенно, но тут умиротворенное бормотание тайги взорвалось треском пулеметных очередей, а со средней платформы шарахнули из гранатомета. Атака в миг захлебнулась. Уцелевшие медведи бросились наутек, а на поле боя осталось три черных туши и огромное пятно месива из крови, костей, кусков мяса, внутренностей и шерсти — в этого угодила граната. Поезд остановили, погрузили трупы поверженных врагов (не пропадать же мясу, которое, к тому же, в дефиците) и, довольные собой, продолжили путешествие домой. В Красном их встретили, как героев, бронепоезду присвоили почетное имя «Непобедимый», а ветераны недавнего боя с гордостью вывели на стенках своих ржавых дотов первые алые звездочки, как это делали летчики-истребители во Вторую Мировую войну, чтобы, значит, враг издали видел, с каким асом ему предстоит иметь дело. К концу лета собственные имена получили еще три бронепоезда: «Доблестный», «Отважный» и «Леонид Ильич Брежнев». Последний бронепоезд поначалу хотели назвать «Дорогой Леонид Ильич», но затем расценили, что в подобном словосочетании присутствует некоторое неуважение к ныне покойному генсеку, и остановились на официальной версии, тем самым увековечив в броне имя целой эпохи социализма.

Только к концу весны 1983-го года историк Семыгин составил полный список паствы отца Сергия. Сложность работы заключалась в том, что почти никого из тех прихожан уже не было в живых, да и родственников практически не осталось. Так что Аркадию Юрьевичу пришлось опросить буквально все взрослое население города, то есть около семи тысяч человек. Работа была кропотливая и тяжелая, учитывая, что до опрашиваемых не доходила важность задаваемых Семыгиным вопросов, так что многие просто отмахивались от дотошного почтальона, не желая по пустякам напрягать извилины. Для поднятия мозговой деятельности горожан Аркадию Юрьевичу пришлось прибегать к допингу. И действительно, алкоголь стимулировал память опрашиваемых (особенно мужчин, хотя и женщины по большей части были не против пропустить на халяву стаканчик). Впрочем, фантазию водка стимулировала тоже, так что выискивать крупицы ценной информации среди гигабайт разрозненного (а зачастую и бессвязного) словесного мусора опять же требовало много сил, терпения, но главное — времени. К тому же со всеми этими опросами Аркадий Юрьевич и сам чуть не спился, потому как на древнейшую формулу склонения к выпивке «Ты меня уважаешь?» пока что не изобрели адекватный по силе контраргумент. В общем, Аркадий Юрьевич страдал, из депрессии практически не выходил, но дело таки свое сделал, — историк Семыгин был человеком науки, для которого поиск Истины являлся первостепенной задачей, на выполнения которой даже собственное здоровье положить было не грех.
В середине мая Аркадий Юрьевич пришел к доктору Чеху и вручил ему список паствы иерея Сергия 1962-го года. В списке значилось двадцать два человека. Антон Павлович пробежался глазами по списку и, пораженный, остановился на последнем имени. Это имя он знал. В ту секунду заведующий поликлиникой понял, какая мысль на протяжении нескольких лет так настырно пыталась обозначится в его сознании, но так и не приняла конкретную форму.
— Путикова Марфа Васильевна, — прочитал вслух Антон Павлович, бросил на стол список, снял очки, откинулся на спинку стула и потер пальцами переносицу. — Это она, я полагаю.
— Почему она? — тут же заинтересовался историк Семыгин.
— Лет двадцать она работала у меня санитаркой. Как-то Никодим, еще будучи ребенком, предсказал смерть моей пациентки, прямо здесь, в поликлинике. А потом явилась Марфа Васильевна и понесла несусветную ересь про то, что Никодим — диавольское порождение, и что смерть перед ним идет… Ну да важно не это, а то, что она упомянула Марию. Санитарка Путикова сказал что-то вроде: когда Мария увидела мертвого отца Сергия, то тронулось умом. Следовательно…
— Следовательно, она была этому свидетелем! — догадался Аркадий Юрьевич. — Марфа Васильевна первой обнаружила мертвого отца Сергия, Мария пришла после!
– Так оно и было, я полагаю, — устало отозвался доктор Чех. — Вот только…
— Что только?! Где она живет, вы знаете?
— Точнее – жила. Она померла пару лет назад. Крепкая женщина оказалась, лет восемьдесят протянула.
— Проклятье!
— Не отчаивайтесь голубчик. Насколько я помню, у нее не было родственников, так что ее квартира, скорее всего, осталась нетронута. Поговорите с Полищуком, все же вломиться в чужой дом — это как-то не по-человечески. Если свиток был у нее, вполне возможно он и до сей поры пылится где-то в ее квартире.
— Да-да! — возбужденно согласился историк Семыгин и без отлагательств отправился к участковому Полищуку выпрашивать содействия в поисках исторически важного документа.
— И прекращайте пить, — напутствовал его доктор Чех. — Выглядите вы уже, как будто мы с вами ровесники. А новой печени у меня для вас нет, голубчик…
— Мне не новая печень нужна, дорогой мой Антон Павлович, — уже с порога отозвался радостный Аркадий Юрьевич. — Нам всем нужна новая жизнь!
И, счастливый в предстоящем открытии, Аркадий Юрьевич скрылся в коридоре.
— Боюсь, что она недостижима, как коммунизм Барабанова, — тихо ответил Антон Павлович захлопнувшейся двери.

Участковый Полищук пошел науке навстречу. В сущности, Казимир Григорьевич был рад помочь историку Семыгину, потому что последние пару лет ничего толком не делал, и маялся скукой. Годы позволяли ему выйти на пенсию, но что было с этой пенсией делать, Полищук не знал, а потому ей противился. Дети выросли, кое-как обзавелись семьями (кроме самого младшего Ильи), жили отдельно, стариков избегали, жена уверенно скатывалась в старческий маразм, и Казимир Григорьевич все больше предпочитал ее общество общению своих сослуживцев. Бывшие любовницы либо скончались, либо превратились в дряблых развалин, да и не до любовных утех теперь было Казимиру Григорьевичу — старость подмяла под себя потенцию, свела на нет его мужскую силу. Тридцатипятилетний прапорщик Бабулькин и два молодых сержанта прекрасно справлялись с текущими задачами, к ветерану милицейской службы Полищуку относились уважительно, и с почтение выслушивали его истории про былые подвиги (хотя знали их наизусть), так что на службе Казимиру Григорьевичу было комфортно. Когда же историк Семыгин появился перед Полищуком, и с горящими глазами поведал, что в квартире гражданки Путиковой вполне может таиться важнейший исторический документ, участковый, не раздумывая, дал добро на обыск квартиры, в толстых книгах отыскал требуемый адрес, и сам отправился сопровождать Аркадия Юрьевича. Очень хотелось Полищуку присутствовать при историческом открытии, в надежде, что его скромное имя будет вписано во всемирную историю, как первооткрывателя, рядом с именем великого ученого Семыгина.
Квартира санитарки Путиковой располагалась в покосившемся деревянном бараке о двух этажах, уже давно покинутом жильцами. В подъезде было тихо, душно и пыльно. Ветхие ступени скрипели под ногами, и грозили провалиться под тяжестью посетителей, потревоживших каталепсию здания своим появлением, но не провалились. Дверь в квартиру Марфы Васильевны была не заперта, мало того — выбита. Предчувствуя недоброе, Семыгин ворвался внутрь и обнаружил картину полного разгрома. Редкая и убогая мебель была разрушена, и возраст здесь был не причем, — пробоины и переломы вполне конкретно указывали на целенаправленное физическое воздействии чем-то тяжелым, таким, как например, железная труба. Окна скалились выщербленными зубами выбитых стекол, на полу валялись сорванные с петель двери, кое-где в углах комнат ютились высохшие кучки дерьма, даже деревянная икона в южном углу гостиной была поругана, — лик святого перечеркивали богохульственные царапины: «здесь был И».
Придавленный к земле поражением, Аркадий Юрьевич опустился на пол, привалившись спиной к стене, и был готов разрыдаться. Участковый Полищук и сам разозлился. Такое, казалось бы плевое предприятие, неожиданно приняло досадный оборот. Казимир Григорьевич посочувствовал ученому, положил ему руку на плечо и заверил, что отныне раскрытие этого «дела о варварстве» станет для него, Полищука, «актом долга и чести».
— Отыщем мерзавцев, Аркадий Юрьевич, не переживайте. И документ ваш добудем. Я этого так не оставлю, — постановил участковый и мягко, но настойчиво препроводил историка Семыгина к выходу, дабы тот случайно не уничтожил следы пребывания преступников, а сам приступил к сбору улик и фактов, тихо радуясь, что профессионализм не пропивается и с годами не истлевает.

К лету 83-го Юля Маслова из юной феи оформилась во вполне законченную лесную нимфу. Стройная и подтянутая, пластичная в движениях и жестах, с ласковой улыбкой на нежно-розовых губках, с писаными бровями и черной, как смоль, искрящейся косой, — одним своим видом она вызывала у окружавших ее мужчин щемящее чувство недостижимых переживаний, неземной, а потому недоступной любви, — ведь, чтобы ответить на подобное чувство, требовалось и самому быть слегка… ангелом, а молодые мужчины Красного на такое и претендовать не смели. Так что все, чем довольствовались юные металлурги, это наблюдать украдкой за юной дивой, высовывая голову из-за кустов, или угла дома, не осмеливаясь подойти и сказать ей хотя бы слово. От девушки, словно от мощного излучателя, во все стороны волнами расходилась энергия первозданной женственности, какой-то дикой чувственности, словно сексуальность всей женской половины человечества трансформировалась в бешеное электромагнитное поле, которое, достигнув мужских антенн, наводило такие токи, что выжигало входные контуры. Жизнь, бурлящая в девушке, в мгновение ока топила пустоши душ незадачливых поклонников тропическим ливнем неведомого им ранее эмоционального экстаза, и юные металлурги, не выдержав испытания, уже через минуту спешно покидали свои укрытия, спасались бегством, неслись квартал, а может и два. Затем, переполненные возбуждения и усталости, останавливались, переводили дыхание, а, успокоившись, печально вздыхали и отправлялись к своим подругам, чтобы зло их оттрахать, а следом поссориться, не осознавая, что суть их агрессии кроется в том, что подсознательно они ищут в своих спутницах жизни хотя бы мимолетного сходства с ангелоподобной принцессой и отчаянно эти сходства не находят.
Нина Павловна материнским сердцем чувствовала отношение мужчин к ее дочери и переживала за нее. Будучи человеком, реалистично смотрящим на жизнь, она понимала, что Юля слишком хороша, практически идеальна для обычной супружеской жизни. Ведь мужчины с готовностью влюбляются в принцесс, но женятся на простолюдинках, потому что в семейных буднях нет места романтике, а любовь легко тонет в прокисшем борще.
«Да и молодых людей теперь уже по пальцам пересчитать можно… К тому же, девочка моя слепа. Как у нее жизнь сложится? Выпадет ей хоть крохотулька нашего бабского счастья?..», — кручинилась за дочку Нина Павловна.
И еще беспокоилась женщина потому, что собственное здоровье не оставляло никаких надежд, а значит некому будет поддержать Юлию, уберечь ее от неразумных поступков, или ухабов судьбы. В моменты таких печальных размышлений Нина Павловна опускалась на стул в углу комнаты и, глядя, как шустро дочь хлопочет по хозяйству, тихо плакала. Через секунду Юля, чувствуя перемену в материном настроении, оставляла дела, подходила к ней, обнимала и гладила по голове. Как правило, эти сцены семейного единения проходили в молчании, женщины без слов прекрасно понимали друг друга, но в тот июльский полдень 1983-го, Юлия не ограничилась тихим объятием. Она положила голову матери на колени и сказала:
— Не бойся за меня, мама. В моей жизни есть два мужчины, которые не дадут меня в обиду.
— Ты о ком? — удивилась Нина Павловна не столько словам дочери, сколько взрослой уверенности их интонации, так легко спорхнувшей с юных губ девятнадцатилетней девочки.
— О Пете. И о Никодиме.
— О Никодиме!.. — выдохнула пораженная Нина Павловна. — Господи! Да от него же весь город шарахается! Люди говорят, он смертью заражен, как болезнью!
— Шарахаются, — с улыбкой согласилась девушка, — кроме твоей дочери, и твоего сына. Кстати, это из-за Никодима Петька взялся за ум. А за ним и Демьян с Артемкой.
— И ты?.. Ты его не боишься?
— Нет. День не может бояться ночи. Он — мое отражение, и моя вторая половина.
— Доченька, ты что, замуж за него собралась?! — еще больше поразилась Нина Павловна.
— Не сейчас, — серьезно ответила Юля. — Еще несколько лет. Я чувствую: время еще не настало.
— Для замужества уж точно не настало, — ворчливо произнесла Нина Павловна, но в ворчании ее было больше показного, родительского. В душе она не сердилась на дочь, потому что хорошо помнила себя девятнадцатилетнюю, и сладкую истому влюбленности, и головокружение от первых поцелуев.
«Ну да то было время целомудрия и уважения к родительскому слову, а теперь они в пятнадцать уже все знают и на все готовы!.. — обезопасила в мыслях свое прошлое Нина Павловна. — Ладно, главное, чтобы это не зашло далеко».
— Не бойся, мама, это зайдет далеко тогда, когда придет время.
— А может ты и права, — после паузы отозвалась Нина Павловна, нисколько не удивленная проницательности дочери. — Вы оба настолько не такие, что вам больше ничего и не остается, как… быть вместе… Пару себе среди обычной молодежи вам все равно не найти.
— Ты умница, мамочка, — Юля чмокнула Нину Павловну в щеку и, улыбаясь, пошла дальше заниматься своими хозяйскими делами, а Нина Павловна еще долго сидела в углу, и грустно размышляла о том, что судьба — всегда ребус, на разгадку которого может и жизни не хватить.

Юлина проблема со зрением на самом деле была не столь однозначна, как об этом думали доктор Чех и родственники девушки. Дело в том, что иногда она могла видеть, правда, не своими глазами. Юля обладала даром полного единения с близкими ей людьми, и в редкие моменты эта связь становилась настолько крепкой, что Юля начинала ощущать себя частью другого человека, а следом — слышать, обнять и даже видеть их органами чувств. Любовь к братьям и матери в буквальном смысле даровала ей прозрение. Первое, на что обратила внимание девушка, освоившись со своим трансзрением, это то, что миры, видимые ее близкими, разнились.
Мир матери состоял из четких образов, как окружающих предметов, так и поступков людей, в центре же наблюдаемой картины всегда оставались дети, и в первую очередь дочь. Эта контрастность наблюдалась по всему кругу обозреваемого жизненного горизонта, даже в мелочах, но грани и линии мира Нины Павловны не были грубы, или даже резки, напротив, в них присутствовала мягкость, так, словно мать Юлии, глядя на мир, готова была простить ему несовершенство. Действительность, осязаемая Ниной Павловной, была разноцветна, но в самые яркие краски рядились давно минувшие переживания и ощущения, память детских радостей и юношеских восторгов, — собственное прошлое, и, конечно, ликование, которое в ней вызывали дети. Но эта палитра не являлась для женщины самоцелью, а была всего лишь основанием, фоном, на котором великий Творец писал свое неизбежное Сегодня, — мать Юли жила реальностью текущего момента и ностальгией прошлого, с будущим она не связывала никаких надежд, и поэтому мир ее был печален и чуточку скучен.
Во вселенных же братьев акценты были расставлены иначе. Разумы юношей жили стремительно, они глотали ощущения, не пытаясь их толком пережевать, так что малозначимые детали (и даже целые сцены) смазывались, как смазывается пейзаж, наблюдаемый из окна скорого поезда, — братья неслись в свое будущее, которое хоть и было сильнее прочего насыщено красками, пока что не имело формы (даже Петино Завтра все еще не обрело отчетливых очертаний). Мироощущение братьев Юли напоминало подзорную трубу, — все, что попадало в поле зрения объектива, приобретало удивительную резкость, бескомпромиссность и целесообразность, цвета светились пугающей определенностью, но то, что оставалось за кадром, расплывалось, становилось второстепенным и малозначимым. В центре вселенных Юлиных братьев, словно железнодорожный туннель в толще горных массивов, располагались векторы их будущих свершений, затем молоденькие горожанки (что не удивительно, учитывая возраст парней), и только в самом конце — мать и сестра. Но и между собой миры братьев отличались достаточно сильно. То, что было для Артема красным, для Демьяна становилось почти коричневым. То, что ласкало глаз Демьяну сияющей глазурью синевы, Пете являлось бесполезным фиолетовым. Петр тихо улыбался, учуяв запах можжевельника, Артем же был к нему безучастен и любил аромат фиалок. Демьян млел от томного шепота своей подруги, Петя же возводил на престол звук ветра в крыльях своего дельтаплана. Характеры людей, их переживания, словно набор светофильтров между сознанием и реальностью, искажали принимаемые образы их обладателей, и Юля прекрасно это понимала, как и то, что по этим светофильтрам можно читать души людей, их страхи, надежды, грехи и добродетели. В свои девятнадцать лет, Юля Маслова, девочка, никогда не посещавшая школу, но от рождения получившая в наследство древнее знание, завещанное ей всеми когда-либо жившими ведьмами, чародейками и жрицами, знала и понимала вселенную лучше любого зрячего. Вернее, почти любого, потому что мир, который увидела девушка глазами Никодима, был настолько иным, что Юля едва не потеряла рассудок. Случилось это в начале июня 83-го года.

Пете Маслову требовалось отнести Никодиму кое-какие детали, поскольку Никодим продолжал строить свою загадочную Машину, о назначении которой не распространялся, а потому чуть ли не каждую неделю передавал товарищу новые чертежи. Петр вернулся с работы, привел себя в порядок, прихватил заказанные другом токарно-слесарные изделия, и отправился к Никодиму. Юля увязалась следом.
Получив свой заказ, Никодим тут же проследовал в лабораторию, поставив гостей в известность, что будет занят ровно двадцать три минуты. Петя вызвался помочь, но Никодим помощь не принял, велел гостям ждать, если они того желают, или отправляться по своим делам, если дела не терпят отлагательств. Спустя обозначенные двадцать три минуты Никодим работу закончил и вернулся на кухню. Там он застал только девушку.
— Он ушел, — пояснила Юлия отсутствие брата. — Решил не прощаться, чтобы не отвлекать тебя от дела. Наверное, пошел дальше кроить воздушный шар. Просто удивительно, насколько трепетно он относится к твоей работе, даже не догадываясь, что из этого выйдет.
— А ты решила остаться, — констатировал Никодим, нисколько не тронутый услышанным комплиментом.
— А я решила тебя подождать. Двадцать три минуты — не так уж и долго. Как твоя Машина? Работает?
— Она готова всего на четверть. Рано еще ей работать. Зачем осталась?
— Подумала, что не всегда же тебе работать, может быть, захочешь немного передохнуть и…
— И?
— Прогуляться, поговорить.
— Прогуляться, поговорить, — задумчиво повторил Никодим, не спуская с девушки глаз. — На улице +38, хотя время к вечеру. Пожалуй, мы будем единственными, кто отважился на прогулку по собственной воле. Что ж, пойдем. Подышим свежей радиоактивной пылью. Очень полезно при малоподвижной работе.
Они спустились в пустующий двор и направились к границе. Лето выдалось сухим и знойным, с мая не было ни одного дождя. Раскаленная земля плавила воздух, отчего он приобрел желеобразную консистенцию и колыхался, как мусс от прикосновения пальца. Ветер, измученный зноем, не ласкал виски прохладой, прятался в тенях подворотен, без боя сдав жаре город, и казалось, что опустили ПГТ Красный в желатиновый бульон и кипятят на медленном огне, выпаривая из железного грунта последнюю влагу.
— Я взял бутылку воды, благо холодильник работает. Пить не хочешь? — спросил Никодим.
— Пока нет. А откуда у тебя холодильник?
— Обнаружил в пустующей квартире, когда прорубил туда проход.
Никодим остановился и окинул взором открывшийся пейзаж. Частокол черной тайги, словно острозубая пила, вспарывал оранжево-алую плоть горизонта, и по линии разрыва небо наливалось бордовым, будто истекало кровью. Но Никодим смотрел не на небо, он наблюдал за двумя радиоактивными собаками. Животные вышли из тайги и приблизились к ограждению колючей проволоки. Двигались они нервно и по большей части боком. У ограждения остановились, но не застыли, — по их телам пробегала дрожь, лапы нервно приподнимались, словно собаки стояли на горячих углях. Морды животных были разодраны, очевидно, следствие недавней драки, оскаленные пасти обнажали желтые зубы, хвосты же были поджаты, так что оставалось неясно, агрессию животные выказывают людям, или покорность. Никодим минуту рассматривал собак, затем задумчиво произнес:
— Жаль, ты этого не видишь. Великолепная картина агонии. Абсолютная в своей завершенности. Ни отнять, ни добавить.
Юля повела головой, улавливая направление, определила, спросила отстраненно:
— Там… собаки?
— Да. И жить им осталось недолго. Страх смерти выгнал их к людям, память о том, что люди когда-то были их друзьями, и даже хозяевами, полностью не исчезла.
— Я… — начала девушка и запнулась.
Никодим оглянулся на нее, секунду рассматривал девичье лицо, застывшее в нерешительности, спросил:
— Ты?
— Я… я хочу посмотреть твоими глазами! — выпалила Юля, и Никодим понял, что реплику она приготовила заранее.
— Вряд ли тебе это по силам, — сухо заметил Никодим и снова вернул взгляд на собак. Те по-прежнему жались под оградой, бросая в сторону людей жалобные взоры. Одна из них вдруг начала скулить, и в этом визгливом звуке, который с легкостью резал как горячий студень воздуха, так и человеческий слух, была боль и еще мольба о помощи, а может — и о пощаде.
— Господи, как же она скулит! — воскликнула девушка.
— Это плач. Она рыдает, потому что чует свою смерть. Она надеется, что мы ей поможем. Глупое животное.
Собака, словно поняв Никодима, затихла. Юля немного помолчала, опасаясь, как бы животное не взвыло снова, осторожно произнесла:
— Иногда я могу смотреть глазами других людей. Не всех, только мамы и братьев. Но я думаю, что у меня получится это и с тобой.
Никодим вернул взгляд на Юлю, несколько секунд внимательно ее рассматривал, взвешивая новую информацию.
— И что же ты видишь глазами братьев? — произнес он, но в этой фразе отсутствовал знак вопроса, так, словно молодой человек уже знал ответ.
— Разное. Они такие забавные. Когда смотрят на девушек, у них сердца начинают биться быстрее. А взглянув случайно на мои колени, смущаются, краснеют, и тут же отводят глаза.
— Ты очень привлекательная. И это еще мягко сказано. Ты привлекательна настолько, что даже братья твои не могут с этим бороться. Потому что так устроен человек. Притяжение к противоположному полу — древнейший инстинкт, биология человеческого вида отлаживала этот механизм миллионы лет, понапридумав кучу гормонов, и сложную химию их взаимодействия. Уверен, твои братья ревнуют тебя ко мне, и жалеют, что между вами кровные узы.
— А ты? — лицо девушки было обращено к Никодиму, по загорелой щеке сбежала капелька пота, скользнула по шее и испарилась на ключице. Юля сделала шаг к Никодиму. — Я… привлекаю тебя?
— Конечно, — отозвался молодой человек спокойно, словно просто констатировал факт. Легкий сарафан девушки отсырел от пота, обозначив грудь и плоский живот — его Никодим и рассматривал. — Мое тело функционирует по законам существования человеческого вида, с чего же мне быть исключением.
— Почему же ты?..
— Никогда этого не показывал?
— Да… — выдохнула Юля.
— Потому что это изменит тебя. Ты никогда уже не будешь такой, как сейчас. — В голосе Никодима прозвучали железные нотки, казалось, что еще немного, и он впадет в раздражение. Но только казалось, молодой человек внимательно смотрел в лицо Юлии и ни один мускул на его лице не выказывал напряжения.
— «Никогда» — слишком бестелесное слово, — заметила Юля с легкой улыбкой. Никодим следил за ее губами и видел в них покорность — покорность не ему, а уготованной девушке судьбе. Юля сделала еще один шаг, и теперь молодых людей разделял всего лишь один выдох. — «Никогда» — ненастоящее слово, в жизни ему ничего не соответствует.
— В жизни ему соответствует главное — будущее. В нашей реальности слова «будущее» и «никогда» — синонимы. Знаешь, что это такое? Впрочем, откуда тебе знать. Слепая девчонка, не читавшая даже букваря. Ты готова броситься в пропасть, а я тебя честно предупреждаю, что это — пропасть. Вслед за своим отцом? Что, генетическая предрасположенность к самоубийству? Ярко выраженные суицидальные тенденции, вот что сказал бы об этом доктор Антон. — Собачий визг, острый, как сабля, снова резанул по ушам, Никодим на секунду замолчал, вслушиваясь в отчаянье животного, продолжил. — А потом привязал бы к кровати в своей поликлинике, пытаясь спасти тебя от тебя же самой. И знаешь, скорее всего, он был бы прав.
Солнце, словно око Диавола, бросая последний, налитый презрением и кровью взгляд, опускалось за черную стену тайги. Собака все скулила и гребла лапой по колючей проволоке, пронизывая пространство паникой неизбежной смерти, и казалось еще немного, и атмосфера пресытится животной болью и шарахнет во все стороны громом отчаянья.
— Ты боишься, что я не готова? — тихо спросила Юлия почти в самые губы Никодиму.
Дыхание девушки было терпким и сладковатым, оно напоминало аромат пшеничного колоса, когда утреннее солнце раннего сентября неторопливо поднимается над горизонтом и красит колосья золотом, а над полем восходит душистый пар… — оно напоминало жизнь, столь же прекрасную, как и недостижимую. Веки девушки не выдержали тяжести толи капель пота, толи напряженности момента, — захлопнулись, ее губы обозначили нежное «а», оставив после выдоха влажную трещинку, — символ безоговорочного согласия, знак преданности и готовности — готовности раскрыться, расцвести, как цветок, по первому требованию… Капли пота собрались в ручейки и струились по лбу, щекам, скулам Юлии, стекали на грудь, и сквозь тонкую ткань отсыревшего сарафана все отчетливее проступали набухшие бесстыжие соски.
— Мама любит читать, она много читает мне вслух, — прошептала Юлия и, проскользив пальцами по рукам Никодима, опустила ладони ему на плечи. В ее руках чувствовалось напряжение, она хотела, чтобы Никодим ее обнял. — Я знаю, что такое синонимы. Я вообще много чего знаю.
— Лучше бы ты этого не знала, — отозвался Никодим, покосившись на воющую собаку, вернул взгляд на девушку, вздохнул и обнял. Он хотел еще что-то добавить, но Юлия перебила его поцелуем.
А секунду спустя Юлия, впитывая слизистой оболочкой слюну Никодима, а разумом — видимый им мир, ослабла в ногах и зашлась дыханием. Вселенная ее избранника неслась в сознание девушки неудержимым потоком, горной лавиной, снося на своем пути преграды познанного и утвержденного наукой, и даже незыблемые бастионы морали давали трещины и медленно, но неизбежно, разрушались. Мир Никодима вибрировал и пульсировал, словно являлся единым организмом, невероятно сложной, но целостной структурой, подчиненной и существующей по воле какого-то безумного закона мироздания, закона, не предполагавшего ни смысла, ни добродетели, ни греха. В центре Никодимовой вселенной располагалось не будущее, как у братьев Юлии, не прошлое и настоящее, как у матери, но — смерть. Его мир был просто стихией, в нем невозможно было любить или ненавидеть, отрекаться, или надеяться. Это было первое, что осознала девушка, и только потом, уже не совсем понимая, что с ней происходит, и даже кто она сама, Юля краем сознания попыталась уцепиться за детали. И она получила их, получила куда больше, чем готова была принять.
Собака все так же выла, но теперь ее голос отчетливо раскладывался на составляющие. Интонация боли преобладала, но гармоники отчаянья, безысходности и даже раскаянья отчетливо слышались в этом скулении. У одной из собак ухо было наполовину оторвано и лежало на шее мокрой и липкой тряпочкой. У второго животного через весь нос шли глубокие черные борозды, а правый глаз был вырван и болтался на стеблях нервов. Из пасти капала жидкая пена, а язык, неестественно длинный и подвижный, постоянно сворачивался и тёк, принимая замысловатые формы, будто животное этими знаками хотело что-то рассказать… Пытаясь выдохнуть видение из себя, выблевывая на грудь Никодима переваренный завтрак, вперемешку с увиденным, девушка осознала, что значит предсказывать смерть. В картине четких взаимосвязанных структур, которые тугоплавким припоем были впаяны друг в друга, и в первую очередь — в Никодима, два несчастных животных конвульсировали, — на фоне этой безумной и беспощадной действительности, собаки были посторонним реквизитом, который по забывчивости рассеянный режиссер оставил в чужом театре. И над этим всем — небо, разрезанное полосами серых тональностей… А следом — топот ног. Тяжелые и гнетущие звуки, как цокот копыт приближающихся всадников Тамерлана, секундная тишина, исполненная трагизма уже написанных и обязанных произойти событий, и тут же… сухая, как голос Никодима, автоматная очередь. И еще одна. И еще…
Скулеж смолк, как и сознание девушки. Но прежде, чем отдаться во власть забытья, Юлия нашла в себе силы оставить в меркнущем сознании записку: во вселенной ее избранника не было цвета, мир Никодима был черно-белым.
— Первый, это восьмой. Попытка проникновения. Две радиасобаки. Территория зачищена, потерь нет. — Сержант спрятал рацию, оглянулся на Никодима, тот держал на руках обмякшую девушку. — У вас все нормально?
— Да. Все в порядке. Легкий шок. Пройдет.
— Тошнота, обморок — это тепловой удар. Неси ее в тень, по такой жаре можно и ласты склеить, — порекомендовал сержант, кивнул подчиненным, и патруль двинулся вдоль колючей проволоки на восток.
— Это я и собирался сделать, — тихо произнес молодой человек, и с девушкой на руках отправился домой.

К концу лета участковый Полищук сдержал слово, данное Аркадию Юрьевичу, то есть нашел вандалов, разгромивших квартиру санитарки Путиковой. По ходу расследования выяснил, что общее количество разграбленных бандой квартир равнялось тридцати двум. Правда, поимка преступников радости в душе Казимира Григорьевича не вызвала, напротив — взбесила, потому что одним из членов банды марадеров оказался его собственный сын Илюша. Мало того, свиток, столь ценный для историка Семыгина, как выяснилось, уже почти год пребывал в его собственной квартире, под кроватью сына пылился. Ну как при таких обстоятельствах можно надеяться на проникновение в историю с целью занять почетное место рядом с великими первооткрывателями?! Одним словом, очень расстроился Полищук, так что сынуля выгреб на полную катушку, рука то у Казимира Григорьевича была железная, бицепс — не половой орган, он и в шестьдесят работает, как положено. В завершение наказания, Полищук пинками пригнал сына в участок, и выдал форму с ефрейторскими лычками, благо штатное расписание позволяло устроить на службу еще одного милиционера.
— Я твою дурь в правильное русло направлю, — хмуро наставлял сына Казимир Григорьевич. — Ты два года после армии балду пинал, нихрена не делал, пора и совесть знать.
Илья не возражал, он вообще к самостоятельному размышлению и принятию решений был не склонен, потому как с рождения интеллекту противился, так что новая работа как раз по нему пришлась.
Решив проблему с сыном, Полищук отправился к историку Семыгину и вручил ему многострадальный свиток. Нюансы дела квартирных погромов Казимир Григорьевич опустил, но Аркадий Юрьевич на них и не настаивал. Приняв дрожащими от волнения руками документ, он был готов Полищука расцеловать, а потому тут же усадил участкового за стол и принялся угощать водкой с солеными баранками и кабачковой икрой (больше ничего в холодильнике не имелось), заверяя гостя, что профессиональное содействие правоохранительных органов оказалось неоценимым, а может и решающим в историческом расследовании Семыгина. Польщенный и растроганный Полищук добросовестно водку приговорил и откланялся, понимая, что Аркадию Юрьевичу натерпится приступить к изучению документа. И был Полищук прав, как только дверь за участковым закрылась, Аркадий Юрьевич уселся за стол, вооружился лупой, и принялся изучать свиток.
К вечеру следующего дня, тщательно проанализировав каждый квадратный сантиметр огрубевший от времени шкуры, изучив каждое слово и тем более нечитаемые пробелы в предложениях, Аркадий Юрьевич укрепился во мнении, что отец Сергий неверно истолковал то немногое, что ему удалось прочесть. В сущности, свиток являлся летописью трагедии, в нем описывались последние дни существования града Ирий. В переводе историка Семыгина свиток с его же пометками читался так:

«…Небеса полыхали, и пламя с небес сошло и град поглотило, и ветер ревел (пробел, очевидно, имелось в виду «ревел медведем», или «ревел вепрем»), кружил хороводом, закручивал пламя, так что сноп огненный над градом до самого неба стоял, и шел с небес пепел, как снег, и солнца за дымом и гарью сокрыто было. И со всей тайги пришли (пробел, должно быть «волки», потому как позже они выли), смотрели на пожарище и выли, а люди, кто уцелел, бросили добро нажитое огнищу, и бежали к храму Господнему. Дней ровно три буянило пламя — наказание Господа нашего за грехи, и ересь языческую, что горожане исповедовали. А затем пожар унялся, от града только треть усадьб да (пробел, наверное, еще какие-нибудь строения) уцелело, а все остальное в пепел обратилось и сажу. А Храм Господен, славу Иисусу, ни одна искра не тронула. Опоздал я, не успел спасти души заблудшие, и ересь их искоренить, и поделом мне такое наказание и горе, в чем буду раскаиваться все отпущенные мне (пробел, должно быть «дни»), потому как слышал я роптания среди люда, еще когда только мастеровые собирались снести их алтарь диавольский, с идолом на пьедестале, который о четырех лицах. Да и поз

 

Комментарии

Немец Е. 28.10.2008 10:01:55

Да, писал долго, но и глава большая. да и трудно она мне давалось отчего-то..

Дымыч 28.10.2008 17:29:32

В восторге, как всегда. Жень, может стоило текст того свитка другим шрифтом напечатать?
Очень впечатлила сцена поцелуя-слияния.. жара, собаки, и особенно внутренний мир Никодима. Силён, силён. Респект.

Немец Е. 28.10.2008 19:44:31

Дымыч, текст свитка у меня в рукописи курсивом напечатан. просто движок сайта при публикации не хавает форматирование текста.

наум 28.10.2008 21:57:15

ну ты просто машина (в хорошем смысле))))
размах более чем серьезный

Немец Е. 29.10.2008 04:12:36

наум, ога, и размах и объем получаютсо не детские. я ваще хотел тебе выслат ьвсе целиком, как закончу.

Анастасия 29.10.2008 08:02:18

+1 к Дымычу по поводу сцены поцелуя. я, когда читала, поймала себя на том, что у меня земля из-под ног ушла , а потом, когда сцену дочитала, как будто вынырнула, или проснулась. Знаешь, вот бывает такое: настолько на чем-то залипнешь, что потом никак не можешь понять, где ты и кто все эти люди вокруг.
Вот и у меня было ощущение абсолютного погружения.
Как будто это меня целовали, полностью почувствовала себя на месте Юли.
В общем - блестяще, Жень. Как и всегда.

Немец Е. 29.10.2008 08:18:35

спасибо Настя. значит не зря так долго над главой работал.

Анастасия 29.10.2008 09:14:14

не зря. и не только над этой главой

Сотоори 31.10.2008 17:57:36

поцелуй Никодима и Юли пробрал ...
было страшно)

а теперь, когда тайга город совсем отрезала, даже и не представляю какого еще наказания для жителей ждать.

зы. а книга то обещанная по осени вышла уже? можно начинать искать?

Немец Е. 01.11.2008 07:16:48

Сотоори, есть еще пару наказаний невостребованых :)
книга еще не вышла, вчера связывался с издательством - задерживают выход. но заверили меня, что мировой экономический кризис на моей книге не сказывается :)

падаль 06.11.2008 09:22:03

отличная глава. отличная. единственное, что покоробило это метафора "око дьявола" по отношению к солнцу. показалась неуместной. но это так - придирки...

Немец Е. 06.11.2008 09:30:56

спасибо старик

Partizan 17.11.2008 08:46:57

Отлично как всегда! Но где же продолжение ??? Уж очень захватывает, хочется знать что будет дальше!!! Немец не трави душу выкладывай продолжение!

Немец Е. 17.11.2008 09:57:14

Partizan, спасибо. работаю над продолжение, глава готова на половину. чота ваще туго идет, пишу в деньб по чайной ложке...

Дымыч 18.11.2008 00:52:27

долгонька чота, Жень. Ты как там?

Дымыч 18.11.2008 00:54:02

аа.. увидел.

Tanatos 19.11.2008 08:34:15

Вчера прочитал все 14 глав, впечатлило! Впрочем как и всегда...Собаки радиактивные сразу со "Сталкером" ассоциируются. Еще конечно чем-то "Кысь" все напомнило, но Толстая по сравнению с тобой первоклассница....Может и примитивно прозвучит, но у тебя написано "по-взрослому". Я под этим понимаю какую-то солидность, свойственную уже признанным классикам. Так что дерзай дальше. Ждем продолжения...

Немец Е. 19.11.2008 09:04:22

спасибо, Танатос. Радиасобаки - да, ассоциируются со Сталкером, но еще больше они ассоциируются с Припятью, я чернобыльского материала много перелоатил. Так что куда ж без собак то..
дописываю 15 главу. мож завтра уже выложу.

Оставить свой комментарий

 
 
 
 
Сообщение: Имя (ник):
Введите сумму: + =
 
 
 

 

 
 
     
 

Информация и тексты на сайте являются интеллектуальной собственностью автора и защищены авторским правом.
Копирование и размещение на других ресурсах сети возможно только с согласия автора.
E-mail: desert@desertart.ru

Дизайн сайта и авторский арт
Сергея Агарева