Flash Player отсутствует. Загрузить
 
   
 
 

Ты умрешь завтра. Глава 15.

21.11.2008  09:07:14

Багровый и белый отброшен и скомкан,
в зеленый бросали горстями дукаты,
а черным ладоням сбежавших окон,
раздали горящие желтые карты.

В. Маяковский, «Ночь».

Весной следующего, 1984-го, года «большая земля» и в самом деле озаботилась проблемами ПГТ Красный. А именно: отправила туда специальную комиссию, выяснить, почему завод перестал поставлять стране чугунные чурки. Важные мужчины в строгих костюмах высадились из вертолета, и были крайне возмущены отсутствием ожидающих автомобилей, что тут же в пестрых интонациях и высказали склонившемуся в поклоне председателю горисполкома Поворотову:
— Ты что, блядь, прикажешь нам по твоей пылище пешком топать?!
Вместе с Поворотовым высоких гостей встречал почтальон Семыгин, но согласился он на это мероприятие только из профессиональной необходимости — вертолет вместе с комиссией должен был доставить в Красный почту, и ее требовалось принять. Аркадий Юрьевич возмущению гостей развеселился, и, глядя на конфуз председателя горисполкома, ответил за начальника:
— Пешком, уважаемые, пешком. Пешкодралом! У нас нынче солярка имеется только у военных, да и то в ограниченном количестве, городской транспорт давно стоит на приколе. Нет ни запчастей, ни горючего. Вообще ничего нет, даже харчей. Так что не светит вам ни застолье с водкой и сосвенской селедочкой, ни баня с березовыми вениками и девками. А придется вам поработать — прогуляться по городу и посмотреть, как он в труху рассыпается!
— А это еще кто?! — взревел самый активный член, видимо председатель комиссии.
— Совесть социализма! — в тон ему отозвался Аркадий Юрьевич, а потом как ни в чем не бывало, покатил свою тележку к вертолету, грузить ее тюками газет и писем.
То, что ПГТ Красный не санаторий, гости поняли быстро, сразу же после того, как Леонид Валерьевич выдал им респираторы, порекомендовав на улице их не снимать, потому что пыль радиоактивна. Рюкзаки и баулы, которые гости собирались набить банками с солеными груздями, клюквенными компотами и вязками сушеных подберезовиков, члены комиссии даже брать с собой не стали, бросили в вертолете. Двухчасовое пешее путешествие к заводу произвело на делегацию настолько гнетущее впечатление, что они запретили себе отдых и тут же приступили к работе. Всю ночь комиссия изучала разносторонние документы, подсчитывала убытки, прикидывала затраты, и рано утром, заверив председателя горисполкома Поворотова и директора ныне не работающего завода Головчука, что меры по «возвращению к жизни города Красный Октябрь будут приняты незамедлительно, и к осени железная дорога будет воссоздана всенепременно», поспешно погрузилась в вертолет и была такова.
К осени никакой дороги воссоздано не было, зато из «области» пришло заверение, что страна о детище своем, то есть о Красном, не забыла, и что восстановление железной дороги заложено в смету затрат будущего года. Некогда стране было заниматься Красным, у нее генсек при смерти на руках лежал.
— К исполнению обязанностей генерального секретаря Черненко К. У. приступил, не приходя в сознание. А в редкие минуты просветления мозга пытается исправить Андроповские нововведения, — так прокомментировал вступление в должность и правление Константина Устиновича историк Семыгин.
Леонид Валерьевич Поворотов, памятуя народную мудрость «на Партию надейся, а сам не плошай», решил своими силами готовить город к зиме, а потому отправился с разговором к Головчуку, и предложил ему оставшиеся заводские мощности пустить на производство «буржуек», благо их клепать и без сварки можно было, то есть, не расходуя электроэнергию. Директор завода с пониманием встретил предложение Леонида Валерьевича, да и печек требовалось не так уж и много, около полторы тысячи, если исходить из расчета одна «буржуйка» на семью. К тому же смекалистые заводские слесари и сами уже потихоньку мастерили эти нехитрые отопительные приборы, догадываясь, что обещаниями «большой земли» в морозы жилье не обогреть. Первые заморозки город встретил во всеоружии — дома, словно паровозы, попыхивали торчащими из окон трубами и потрескивали горящими в топках поленьями.
Вплоть до весны 86-го вертолеты исправно доставляли продовольствие, которое честно распределялось между населением, так что если кто-то и вынашивал недовольство (все-таки табак и алкоголь были в большом дефиците), то держал его при себе, наружу не проецировал. К тому же, не нужно было работать, что диссидент Семыгин озвучил следующим образом:
— У нас в Красном наступил долгожданный коммунизм. Работать — от каждого по возможности, то есть не нужно совсем, а харчи — всем по потребностям, то есть поровну. Ура, товарищи, светлое будущее уже здесь и сейчас!
Не забывала «большая земля» и об идеологической подпитке граждан Красного, а потому иногда вертолеты доставляли газеты, а весной 85-го даже приперли тысячу экземпляров книги Дорогого Леонида Ильича «Малая земля». Семыгин книгу просмотрел, и начал раздавать ее горожанам вместе с газетами, рекомендуя использовать этот шедевр исключительно для растопки.
Со всем мирился люд Красного, все лишения стойко переносил, не роптал, но вот отсутствие водки оказалось непреодолимым испытанием. Никак нельзя было существовать горожанам без алкоголя, а потому доморощенные химики начали экспериментировать со всевозможным сырьем, пытаясь заполучить вожделенную жидкость. Как не удивительно, но некоторые результаты были достигнуты при использовании целлюлозы. Самогон из нее получался убийственно-вонючий, но дело свое делал — вставлял мгновенно и наповал. Ее так и прозвали — «табуретовка», толи по исходному сырью, толи по силе воздействи на организм. Употреблять «табуретовку» решались только самые отчаянные, остальные предпочитали мозольную жидкость, средство для мытья стекол «Секунда» или денатурат. Но в любом случае этой отравы было недостаточно, чтобы свести в могилу весь город, выпили ее быстро, десятка полтора отравившихся насмерть алкоголиков похоронили и снова затосковали. Правда, имели место слухи, что запасы спирта (и довольно большие) припрятаны в квартире Никодима, но соваться к парню, пророчащему смерть, никто не отважился. Да и откуда бы у него взялся спирт? Никто ж Никодима отродясь выпившим не наблюдал. К тому же странное что-то вокруг дома его творилось. Зимой 86-го неоднократно жители наблюдали над крышей Никодимовской четырехэтажки голубоватое свечение, словно полярное сияние его окутало, а как-то молнии всю ночь в этот дом проклятый лупили, грохот стоял невероятный, а дождя так ни капли и не пролилось. В общем, и Никодима, и вотчину его народ стороной обходил от греха подальше.

В марте 86-го небо Красного озарилось недобрым светом блуждающей звезды. Комета Галлея, вестница бед и несчастий, снова несла человечеству проклятья. Уже в начале года, 26-го января, когда комета еще только приближалась к орбите Земли, мир облетела трагичная весть о катастрофе американского шаттла «Челенжер». На 73-й секунде полета взорвался правый твердотопливный ускоритель ракетной платформы, оборвав жизни семи членам экипажа. В конце февраля на 27-ом съезде КПСС теперешний генсек Михаил Сергеевич впервые заговорил о гласности и демократии. Говорил генсек убежденно, с блеском в глазах и твердостью в голосе. В этих речах люд чуял дух перемен, дух возрождения, не понимая, да и не желая понимать, что кардинальные изменения возможны только через хаос и ужас, и что те, кто теперь готов был драться за реформиста Горбачева, спустя несколько лет его проклянут. Но это были пока цветочки, ягодки же начали созревать к середине весны.
Торопясь не пропустить редкое явление, астрономы всех мастей направляли оптические приборы в небо, любуясь звездной странницей, распустившей на миллионы километров свой длинный пушистый хвост. И любовались до конца апреля, потому что уже в начале мая весь мир узнал про небольшой украинский городок с травяным названием Чернобыль, и стало как-то не до астрономии. Атомная энергетика СССР, гордость отечественной науки и промышленности, на поверку оказалась такой же хилой и болезненной, как и вся экономика Страны Советов. Да еще и диавольски опасной. Смерть накрыла Припять сияющим колпаком, и колпак это ширился, грозя не только Украине, но и странам Европы. У СССР появился еще один фронт, на борьбу с радиацией бросили десятки тысяч людей, многие из которых погибли сразу, остальные чуть позже, — и если не от болезней, то от безнадежности. Как, например, академик Легасов…
Американские бомбардировщики бомбили ливийские города, казахстанский национализм, очевидно, воодушевленный обещанием гласности и демократии Горбачева, поднял голову – в Алма-Ате начались беспорядки, советские солдаты по-прежнему проливали кровь в Афганистане, не зная за что, и зачем они сражаются, а ПГТ Красный полыхал пожарами.
Лето 86-го в Красном выдалось не просто жарким и засушливым, но раскаленным, как жерло вулкана. Солнце палило так, будто собиралось превратить кусок тайги в пустыню. Воздух был настолько сух, что звенел, хотя возможно, это звенело в ушах горожан, потому что с середины мая и до конца августа они пребывали в состоянии полуобморока, как от жары, так и от недоедания. Поставки продовольствия в начале лета резко сократились, страна занималась аварией Чернобыльской АЭС, ей было не до мелких проблем Красного, так что председатель горисполкома Поворотов вынужден был урезать ежедневную пайку в три раза, отчего недовольство отдельных граждан вылилось в активный протест. Десяток металлургов, вооруженных дробовиками, предприняли попытку взять продовольственные склады штурмом, но мятеж был задавлен в зародыше, толком не начавшись. Военные и сами находились на пике нервного напряжения и только искали повод излить свое недовольство, а тут покушение на социалистическую собственность! Одним словом, часовые и патруль в две минуты перестреляли нападавших и даже раненых добили, чтобы остальным неповадно было. Сглупили мятежники, особенно учитывая тот факт, что в продовольственных складах и поживиться толком нечем было, там и было то всего несколько мешков с мукой и горохом.
Народ бескомпромиссности военных не возмутился, напротив, многие высказались, что — да, в такое непростое время и меры надобно принимать суровые, жесткие, иначе — все, страну захлестнут бардак и разгильдяйство. Даже Иосифа Виссарионовича добрым словом вспомнили. Самые же прагматичные замечали цинично, что уменьшение количества ртов способствует увеличению пайки живым. Хоть и немного убыло едоков, всего-то десяток на несколько тысяч оставшихся горожан, а все лишняя калория здоровью в плюс.
А зной тем временем лютовал, и к осени деревянные бараки, давно уже покинутые жильцами, пересохли, высохли, как ковыль, и если в пробоины выбитых окон и сорванных с петель дверей врывался ветер, эти дома, словно огромные расстроенные виолончели, издавали низкий протяжный плач. Для того, чтобы вспыхнуть им не хватало малости — зажженной спички, искры, или даже окурка. И в конце лета они таки вспыхнули.
Центр Красного по большей части был застроен кирпичными и бетонными строениями, деревянные же бараки оставались на периферии, огибая город, и примыкая к заводу с южной и северной стороны. Так они и полыхали, огонь бросался с барака на барак, с жадностью кидался на иссушенное дерево, трещал и шипел, словно исходил слюной, и вскоре почти идеальное огненное кольцо опоясало Красный. Пожары случались и раньше, но тогда в деревянных бараках жили люди, дравшиеся за свою собственность, и если даже здание не удавалось спасти, то перекинуться пламени на соседние строения народ не позволял. Теперь же горожанам не было дело до брошенных бараков, да и средства пожаротушения были крайне стесненными, так что жители Красного ограничились тем, что не пустили пожар в центр города.
Огонь бушевал три дня и две ночи, и на фоне оранжевого неба, казалось, что зарево пожарища, как солнечная корона, покинуло пределы планеты и устремилось в глубокий космос. За стеной огня не было видно даже тайги, и было не ясно, то ли это Красный палит небо, толи небо изливает на город горящий напалм. Воздух наполнился гарью и зловонием горящей резины, рубероида и прочего мусора. Ложась спать, люди не снимали респираторы и противогазы. А за периметром города, за границей колючей проволоки, за треском и шипением пожара, выли и метались радиасобаки. Но к концу третьего дня пламя угомонилось, оставив после себя огромный выжженный след в виде подковы, и казалось, что это копыто исполинской лошади под всадником-великаном впечатало в тело Красного свою черную несмываемую печать. Над обугленными остовами, словно окостеневшая кровеносная система, возвышались контуры труб отопления и водоснабжения. Выжженная земля исходило сизым паром. А на следующий день горизонт посерел и с неба посыпался пепел. Тихо и мягко он ложился на бурые улицы, на ржавые крыши, заволакивал город пепельно-серым, и казалось, что Красный сгорел полностью и теперь дотлевает.
— Небеса полыхали, и пламя с небес сошло и град поглотило, и ветер ревел медведем, кружил хороводом, закручивал пламя, так что сноп огненный над градом до самого неба стоял, и шел с небес пепел, как снег, и солнце за дымом и гарью сокрыто было, — глядя на пепелище города, вспомнил Аркадий Юрьевич строки из свитка отца Сергия. — Вот уже и огонь до нашего Ирия добрался. Сколько же нам осталось?..

Как бы ужасно не выглядел пожар, человеческих жертв не случилось, и горожане в целом отнеслись к катаклизму равнодушно. Все, кроме Пети Маслова, — он единственный, кто смотрел на пожар со слезами на глазах, потому что в одном из брошенных домов Петр имел неосторожность устроить себе мастерскую, где последние три года мастерил аэростат. Теперь же многолетняя его работа, практически законченная, превратилась в пепел.
— Все сгорело, — пожаловался Петр Никодиму. — Я на сентябрь уже испытания планировал!
— Два нижних этажа под моей квартирой свободны. Можешь устроить там мастерскую, — отозвался Никодим.
— Начинать все сначала?!
— Другого выхода нет. Ты отработал технологию, сейчас твоя работа пойдет куда быстрее.
— Да, — Петя вздохнул печально, но уже успокаиваясь. — Если найду материалы…
На следующий день Петр начал готовить новую мастерскую этажом ниже квартиры Никодима. Сдаваться было не в его правилах.

Через несколько дней после пожара ветры разогнали запах гари, а добровольные дворники избавили улицы от пепла, и до сгоревших домов никому не было дела. Никому, кроме председателя горисполкома Поворотову. Леониду Валерьевичу вдруг пришло в голову, что пепелище является отличной плантацией для выращивания картофеля, репы, или еще каких корнеплодов, потому как пепел и сажа — прекрасные удобрения.
«Зачем же зависеть от поставок продовольствия, когда можно заняться сельским хозяйством самостоятельно?» — размышлял практичный Поворотов.
Своими планами он поделился с Семыгиным, потому что мнение ученого уважал. Аркадий Юрьевич оценил здравомыслие Леонида Валерьевича, а потому они оба отправились на осмотр будущих картофельных грядок. Но, прибыв на место недавнего пожарища, мужчины были вынуждены признать, что вырастить здесь ничего не удастся. Грунт спекся, сплавился и превратился в камень. Местами разверзся провалами в несколько метров, на дне которых булькала и парила кипящая грязь. В ноздри бил стойких запах серы и аммиака.
— Что это?! — поразился председатель горисполкома.
— Термальные источники, надо думать, — догадался историк Семыгин. — Увы, дорогой мой Леонид Валерьевич, ничего взрастить тут не получится. С другой стороны, их можно использовать, как источник энергии, который нам необходим не меньше, чем еда. Я слышал, на горячих гейзерах даже строят электростанции.
— Может, даже больше, чем еда, — согласился Поворотов и принялся соображать, кого из специалистов подключить для разработки технологии изъятия у булькающей грязи столь важного тепла.
Аркадий Юрьевич минуту внимательно наблюдал за лицом Поворотова, живая мимика которого отражала активную работу мысли, затем спросил:
— Скажите, Леонид Валерьевич, что заставляет вас бороться? В этом городе уже почти никто не борется, все смирились, людям наплевать, будут они завтра жить, или окочурятся от голода. Но вы — нет. Почему?
Поворотов смутился, с опаской покосился на Аркадия Юрьевича, словно взвешивал, можно ли ему открыться, наконец, угрюмо ответил:
— Не могу спать.
— Что? — не понял Семыгин.
— Стоит заснуть, и вижу, как медведь жрет кишки, а женщина еще жива и воет… А когда не сплю, тогда надо мысли чем-то занять, что-то делать мне надо, иначе чувствую — все, если остановлюсь, уже не сдвинусь, в камень превращусь. Вы правы, Аркадий Юрьевич, давно уже нету никакого смысла бороться. Но моя активность из страха, а не из крепости духа. И еще в силу привычки. Это все, что у меня есть, все, что у меня осталось — страх, и привычки… А вы? Что вами движет? Вы ведь тоже пока что боретесь.
— Я еще надеюсь, что город можно спасти. Правда эта надежда с каждым днем становится все более призрачной, — с печалью сознался историк Семыгин, помянув в мыслях Тобольскую епархию недобрым словом, потому что на его письмо неразговорчивые священники так и не ответили.
— Ну пока ваша надежда не истлела полностью, давайте придумаем, как отобрать у этой булькающей грязи тепло, — Леонид Валерьевич товарищу улыбнулся, но улыбка эта, казалось, была изъедена ржавчиной.

Три года назад, в июне 83-го, Юлия Маслова пережила ни с чем несравнимое потрясение. Она увидела мир глазами Никодима, и это уложило ее в постель на месяц. Тридцать дней она металась в лихорадке, мучилась ознобом, а иногда и бредила. В ее сердце шла отчаянная борьба двух противоположных мировосприятий, и судьба девушки зависела от того, какое из них одержит верх. Поцелуй Никодима оказался губительнее укуса аспида, и Юлия понимала, что молодой человек пытался ее от этого оградить. Но девушка не жалела о проделанном эксперименте, потому что древний ведический гнозис подсказывал ей простую истину: поцелуй Никодима, этот шприц с отравленным мировоззрением, всего лишь прививка, и теперь, если она одолеет каплю Никодимовой вечности, то выработает к ней иммунитет. Юлия сознательно заразила себя Никодимовой смертью, чтобы победить ее и стать к своему избраннику ближе.
Призванный на осмотр доктор Чех не выявил никаких физических отклонений, и пришел к заключению, что заболевание девушки имеет психическую основу, а узнав, что ее ближайший друг — Никодим, и вовсе в таком диагнозе утвердился.
— Как ты можешь с ним общаться? — удивился Антон Павлович.
— Господи, вы только посмотрите, до чего он довел мою девочку! — причитала мать Юлии.
— В этом нет его вины, — ответила девушка, пытаясь матери улыбнуться.
— Что?! Что он с тобой сделал?! — не унималась Нина Павловна.
— Просто показал, что такое смерть…
— Доктор, помогите ей! Вылечите ее!
— Боюсь, голубушка, от видения смерти у меня нет лекарства. Разве что хирургическое вмешательство в работу коры головного мозга. Но тогда она и жизнь перестанет замечать, — рассудительно ответил Антон Павлович, а затем посоветовал не разводить вокруг больной суету и нервозность, но держать ее в покое и ласке.
В конечном итоге Юлия справилась с болезнью, только в уголках глаз ее поселились едва заметные морщинки.
Следующие три года Юля и Никодим общались немного, да и то урывками. Никодим с головой ушел в работу над своей загадочной Машиной, и было видно, что он торопится. Никодим почти не выбирался из лаборатории, стены которой завесил сложными чертежами и замысловатыми схемами, спал не больше четырех часов в сутки, иногда забывал поесть. Крыша его дома теперь напоминала иллюстрацию к фантастическому роману, ее полностью покрывали антенны всевозможных форм и размеров, разрядники, молниеотводы, шипастые мачты и бог еще знает какие конструкции. В центре этого металлического хаоса утвердился массивный трехметровый пьедестал, а на нем расположилась огромная чаша, метра три в диаметре. С крыши по стене к окнам лаборатории тянулись толстые кабеля.
С Петей Никодим тоже общался мало и, как правило, только по делу. Лишь однажды, в феврале 85-го, Петр буквально заставил друга сделать перерыв на несколько дней, потому что наблюдал у товарища явные признаки переутомления. Никодим похудел, осунулся, его щеки впали, а глаза блестели болезненным блеском.
— Ты же свалишься, помрешь, как загнанная лошадь! — убеждал Петя товарища. — Посмотри на себя, от тебя одна тень осталась.
Никодим над словами друга поразмыслил и пришел к выводу, что они справедливы, а потому позволил вытянуть себя из работы на недельный отпуск.
Петю же тревожило не только переутомление товарища. Поскольку его собственная мастерская нынче располагалась этажом ниже, он имел возможность иногда наблюдать товарища за работой, и даже помогать ему, хотя о помощи Никодим просил крайне редко. Глядя на то, как работает друг, Петя испытывал тревогу, а то и легкую панику, потому что действия, жесты и мимика Никодима напоминали скорее шаманский ритуал, чем работу инженера, или ученого. Никодим производил руками странные пасы, вертел головой, словно следил за перемещением невидимой точки, бросался то к одному чертежу, то к другому, делал какие-то правки, отчего чертежи становились еще более запутанными, тут же возвращался и погружал во внутренности разобранных приборов пальцы, или замирал на минуту, глядя в пространство перед собой и шевелил губами, словно прямо в воздухе читал только ему заметные инструкции или послания. Ко всему прочему Никодим часто разговаривал сам с собой, когда шепотом, когда достаточно отчетливо. Иногда этот монолог велся на русском языке, иногда на английском, но случалось Пете слышать от товарища и вовсе непонятную речь. Одним словом, в работе над своей Машиной Никодим походил на душевнобольного, что, в общем-то, в реалиях существования ПГТ Красный, никого бы не удивило. Проблема же заключалась в том, что приборы, механизмы и агрегаты, которые создавал Никодим, работали. И работали превосходно. В его лаборатории уже стояли в ожидании пуска восемь отлаженных генераторов тока, разрядники на крыше исправно наводили коронарный разряд, если на них пускали ток, а блоки конденсаторов с готовностью копили электрический заряд до сотен фарад. Правда, было совершенно неясно, какой цели мудреное оборудование призвано служить.
Все это не давало Пете покоя, и в один из дней отпуска Никодима, он решился озвучить волнующую его тему:
— Слушай, Никодим, я когда вижу тебя за работой, меня жуть берет. Кажется, будто ты находишься в каком-то другом месте. А то и в другом мире. Что это? Почему?
— Я похож на сумасшедшего, да? — Никодим позволил себе легкую улыбку.
— Да! То есть… То есть я понимаю, что ты все делаешь верно, потому что твои устройства в конечном итоге работают. Но разве обычным — человеческим способом их нельзя изготовить?
— Нет, — последовал незамедлительный ответ.
Петр минуту ждал разъяснений, но их не последовало.
— Ну что ж… Нет так нет… — произнес Петя, понимая, что вытянуть из товарища что-то существенное не удастся.
Но Никодим вдруг сам продолжил беседу.
— Петр, слушай внимательно, два раза объяснять не буду. Я много лет специально учился работать именно так, как ты наблюдаешь. И не для того, чтобы тебя напугать. Путь первооткрывателя, как считает твой учитель физики Вениамин Альбертович, это накопление знаний, ошибок и поиски путей преодоления тех ошибок и просчетов, чтобы потом сделать выводы, на их основе построить теорию, а затем снова опыты, ошибки, корректировки теории и так далее. Ты идешь именно такой дорогой, но для меня подобная технология неприемлема. Видишь ли, тебе необходимо построить всего лишь самолет, функционирование которого опирается на уже известные законы мироздания, мне же необходимо обуздать силы, о существовании которых наука пока что не подозревает. Иди я дорогой Цандеровского, мне и сотни лет не хватит, чтобы заставить Машину работать. Поэтому я выбрал другой путь.
— И что это за путь?
— Путь непосредственного единения со знанием. Я раскрепощаю разум и позволяю гармонии руководить собой. В сущности, я получаю ответы, всего лишь поставив задачи, не прибегая к решениям.
— Опять гармония…
— Да. Без нее никуда.
Петя немного помолчал, собираясь с мыслями. Пока что ему было понятно немного, затем вздохнул, спросил:
— Ты иногда разговариваешь сам с собой на непонятном языке. Что это за язык? И зачем тебе вообще нужно что-то говорить?
— Затем же, зачем и все остальное. Зачем люди придумали речь? Зачем шаманы поют песни, входя в транс? Зачем эхолокацию используют летучие мыши, кашалоты и подводные лодки? Потому что звук — древнее и мощное средство коммуникации.
— Я, кажется, понял! — вскричал обрадованный Петя, — звук, это же колебания, это же та вибрация, о которой ты мне рассказывал. Ну, теория судьбы… да?
— Ты умнеешь прямо на глазах, — Никодим позволил себе вторую улыбку. — Но звуковые вибрации всего лишь частность, в картине связанной вселенной звук — просто одно из многих средств связи отдельных сущностей. Но как таковое, я обязан его использовать.
Петя понимающе кивнул, ему казалось, что он и в самом деле начинает что-то понимать.
— А что за язык? — вспомнил он первую половину своего вопроса. — Английский и русский я узнал. А третий?
— Сербский.
— Почему сербский?! — удивился Петр.
— Потому что это язык великого Николы Теслы.
— Кто это? Чем он велик?! — еще больше удивился Петр, но не столько имени неизвестного ему ученого, сколько тому, что Никодим, оказывается, признает авторитеты.
— Физик. Электродинамика была его океаном, а он в ней — дельфином. Об электричестве он знал столько, сколько не знает все человечество до сих пор. Число его патентов и авторских свидетельств доходит до пугающего числа с тремя нулями. Генераторы переменного тока и асинхронные электродвигатели, на которых и по сей день стоит вся электрификация планеты. Передача электромагнитных волн на расстоянии. К твоему сведенью и Попов, и Маркони в своих изобретениях использовали патенты Теслы, а уж куда им было до радиоуправления, которое именно Тесла впервые осуществил. Принципы робототехники, не те псевдоэтические литературные посылы старика Азимова, а именно научные основы робототехники — заслуга все того же гениального серба. Солнечные батареи, счетчик электроэнергии, рентгеновский аппарат, люминесцентные лампы, электрические часы, и уровень чувствительности нервных окончаний человека к воздействию высокочастотных токов, — все это только скудная выдержка из фундаментальных достижений Теслы.
Минуту Петр, оглушенный свалившейся на него информацией, сидел молча, рассматривая свои ладони, затем поднял на товарища глаза. Во взгляде Пети притаилась хитринка, он спросил с подозрением:
— Так ты изучал его работы? Вот зачем тебе понадобился сербский язык?
— Нет. После смерти Теслы остались только загадки. А их он оставил много. Его электромобиль. Тунгусский метеорит… Ни рукописей, ни дневников, ни чертежей, или даже схематических набросков. Ничего.
— Как такое возможно? — засомневался Петр. — Работы ученых не исчезают бесследно!
— Только если этот ученый не разрабатывает принципиально новые технологии движения, или перемещения энергии. Тут есть два варианта. В первом случае, Никола вообще не вел никаких записей, потому что обладал уникальной памятью. И тому есть подтверждение. После пожара в лаборатории, который уничтожил несколько его новых объектов исследования, Тесла заявил, что все восстановит по памяти, что благополучно и сделал. Второй вариант: после смерти Теслы спецслужбы различных стран растащили его работы и засекретили. Не исключено, кстати, что часть материалов Теслы пылится в бронированных архивах КГБ.
— Обалдеть! — только и сказал Петя, потом встряхнулся, прогоняя из мозга ошеломление, спросил, — ну и зачем тогда тебе сербский, если работы этого Теслы прочитать невозможно? Их же просто нет, так?
— Мне не нужны были его работы, мне нужно было узнать о нем, — последовал спокойный ответ. — О нем, и о том, как он работал. А больше всего информации такого рода я мог почерпнуть только из сербских источников, потому что сербы его чтят, как национального героя. Потому и выучил язык. В сущности, Никола важен мне не своими открытиями, а тем, что эти открытия возможны, если следовать пути… я бы его назвал «контактное знание». Я просто увидел в прошлом свой прототип, и понял, что на верном пути. Наше с ним восприятие мира схоже, а может и — идентично.
— Но почему ты в этом уверен?
— Потому что однажды он сознался: «эти изобретения сделал не я».
— Что это значит?! — поразился Петр.
— Это значит то, что он ничего не изобретал, — растягивая слова, словно говорил с младенцем, пояснил Никодим. — То есть не изобретал в том смысле, как люди себе это видят. Никола не придумывал новое, по крайней мере не стремился к этому, он искоренял несуразности мира, то есть следовал закону гармонии. Подумай сам, любая Машина не может работать, если она не гармонична. Ведь Машина — сложная система взаимодействия отдельных сущностей, и если эти сущности между собой не в гармонии, они не смогут функционировать единой системой. По большому счету, любое гениальное изобретение — всего лишь искоренение дисгармонии. Проблема в том, что гармонию и ее отсутствие видеть, осязать и тем более понимать может далеко не каждый. В обычной практике исследователь идет к гармонии через опыт, мелкими шажками, как ребенок, учащийся ходить. Человечество столетиями накапливает опыт понимания гармонии. Сила пружины, сила гравитации, сила огня, сила пара, сила сгораемых нефтепродуктов… — сколько прошло тысячелетий, прежде чем человечество прошло такой незначительный путь в изобретении двигателя? Но природа время от времени дает человечеству шанс, она порождает сознание, способное к иному восприятию. Эти сознания становятся поворотными точками развития научного прогресса…
— Как Никола Тесла, — догадался Петя.
Никодим глубоко кивнул.
— Ну а ты? — тут же встрепенулся Петр. — Твоя Машина зачем? Что она должна сделать.
— На этот счет, любознательный Петр, у меня смутное представление, — Никодим одарил товарища третьей улыбкой. — Одно могу сказать точно, моя Машина будет в гармонии с окружающим миром. В сущности, для этого она и строится.
Друзья молчали некоторое время, размышляя каждый о своем, затем Никодим добавил задумчиво, но так, словно обращался не к другу, но к самому себе:
— Ты, скорее всего, ничего не понял из сказанного мною. Гармония не предполагает какой-либо смысл, вернее, какой-либо человеческий смысл. Гармония — это первостепенный закон существования вселенной, и ему наплевать на то, что ты о нем думаешь. Что это значит? Это значит, что я могу создавать работающую — гармоничную машину, не зная ее конечной цели применения. И цель эту я познаю только после того, как Машина заработает.
После этой реплики Петя молчал минут пять. Он пытался осмыслить философские посылы товарища, отдавая себе отчет, что осмыслить их пока ему не по силам. Как-то в один миг Петя понял, что Никодим сидит на облаке, в то время, когда он — Петр Маслов ходит по земле, в лучшем случае пытается оторваться от нее на жалком подобии самолета… Это было горькое понимание, но в тоже время оно и вселяло надежду, потому что если заоблачье позволено кому-то, стало быть до него все таки можно добраться…
Никодим перебил размышления Пети вопросом:
— Как продвигаются дела с воздушным шаром, Петр?
— Нормально, строчу, как швея-мотористка первого разряда, — на автомате отозвался Петя, потом встряхнулся, решив, что работу мысли надо оставить на время одиночного осмысления, кивнул головой в сторону лаборатории, спросил, воскресив в глазах хитрые искорки:
— А ты? Ты ведешь дневники?
И тут Никодим расхохотался. Но смех его был резкий и жесткий, так что Петя отшатнулся и похолодел.
— После того, как Машина сделает то, что она сделать обязана, ты можешь забрать все мои чертежи, схемы, лабораторные дневники, да и вообще все, что тебе приглянется в моей квартире и лаборатории, — уже серьезно произнес Никодим. — Если, конечно, оно все еще будет тебе необходимо.
А Петя, облитый смехом товарища, как ведром ледяной воды, вдруг каким-то внутренним чутьем осознал, что и сам он — всего лишь часть Никодимовой Машины, невзрачный винтик, или шуруп, в лучшем случае шестерня, как и все прочие жители Красного, — живые, полуживые, сумасшедшие… И Петр подумал:
«А что иначе? Что у меня есть кроме Никодима и того будущего, которое он строит? Он же честно меня предупреждал — за все нужно платить. Я пешка в его игре, как и все жители города, но есть ли у меня выбор?.. Нет, выбор, конечно есть, но не в выборе дело, а в том, что у меня самого больше ничего то и нет… Чтобы я был без него? Жалкий, спрятавшийся от собственных мечтаний мальчишка, сбежавший в анархию и агрессию пацан!.. То, что строит Никодим… да не важно, что это будет, важно то, что, скорее всего, мы не впишемся в новую гармонию, в его новую жизнь, — вот что он пытается до меня донести. Но, если разобраться, лучше стать навозом — удобрением для взрастания будущего, чем остаться совсем никем, раствориться, исчезнуть бесследно. Так что пусть все идет так, как идет…»
Если бы Петя знал, что следующие несколько лет, вплоть до самой смерти, ему больше не удастся вот так глубоко поговорить с Никодимом на отвлеченные темы, он бы, наверное, не позволил беседе закончиться и засыпал бы товарища еще кучей вопросов. Но Петр Маслов этого не знал, от последних своих размышлений пребывал к грусти, а потому разговор тихо сошел на нет.

Следующий перерыв в работе Никодим сделал только в сентябре 86-го года. Причиной этого отпуска теперь стала Юлия. Она пришла к Никодиму домой и прождала его на кухне восемь часов. Никодим освободился только к четырем часам ночи.
— Поразительное терпение, — похвалил Никодим настойчивость девушки.
Юлия подошла к молодому человеку, провела ладонью по его заросшей щеке.
— Когда ты брился в последний раз? – спросила она.
— Бриться каждый день — нерациональное использование времени.
— А мыться, стирать белье, есть?
Никодим улыбнулся, ответил устало:
— Ты права. Надо сделать перерыв и привести себя в порядок.
— Я тебе в этом помогу, — уверенно произнесла Юлия.
— Брить меня будешь? — спросил Никодим, все так же устало улыбаясь, но в его вопросе не было иронии, он понял, о чем говорит девушка.
— Мне уже двадцать два года.
— И девяносто семь дней.
— И шестнадцать часов.
— Три года назад я дал тебе то, чего ты хотела. И это едва не лишило тебя рассудка.
— Я сознательно на это пошла. Это была прививка, и теперь твой мир не сможет мне навредить.
— Ты не понимаешь! — Никодим даже повысил голос. — Из глубин будущего мне навстречу поднимается тень моей собственной смерти, уже сейчас я начинаю ощущать ее дыхание! Я понятия не имею, сколько мне осталось, может быть пару лет, от силы три года. А мне еще столько нужно сделать!
— Именно поэтому мы уже теперь должны быть вместе, — уверено ответила Юлия. — Ты будешь делать то, что делать должен, а я буду заботиться о тебе, как любая хорошая жена.
Никодим отвернулся от девушки и тяжело вздохнул.
— Знаешь, моя мама… — начала девушка.
— Она умрет завтра, — перебил ее молодой человек, но даже не обратил на это внимание, Никодим размышлял над словами Юлии.
Девушка опустила голову, из уголка ее правого глаза вынырнула и сбежала по щеке одинокая слезинка.
— Я чувствовала это, — тихо произнесла она. — Я пойду, побуду с ней в последние минуты.
Юлия ушла, а Никодим еще долго сидел на кухне, болтая ложкой остывший чай и размышлял над словами девушки. Так, за столом, он и заснул.

На следующий день Маслова Нина Павловна скончалась. Похороны прошли тихо и незаметно, как, впрочем, все похороны в Красном за последние несколько лет. Давно уже не было в городе громких смертей. Черный Мао не пожирал горожан, заполняя улицы душераздирающим визгом, радиапсы и медведи, роняя пену, не рвали людей, торнадо и ураганы не швыряли в неповоротливых металлургов чугунные чурки, и дожди из замороженных лещей с зубами пираний не дробили шейные позвонки зазевавшимся горожанкам. Ныне в Красном смерть приняла обет молчания и тенью шмыгала из дома в дом, или облезлой бродячей собакой таилась в сумраках подворотен. Казалось, люди не умирали, а исчезали, растворялись незаметно, рассыпались в бурую пыль. Именно об этом и говорил Петя после похорон матери сестре:
— Почему так все устрое

 

Комментарии

Немец Е. 21.11.2008 09:08:08

Все, последняя 16 глава будет последней. Если б вы тока знали, как меня укатал этот Красный..

Tanatos 21.11.2008 09:15:54

Женя, держись! Красный же еще держится...

Немец Е. 21.11.2008 09:32:26

ну на одну главу мне сил то уж хватит :)

deadline 21.11.2008 20:47:18

"отчего чертежи становились еще более запутаннее" - либо "более запутанными" либо просто "запутаннее"
"Ныне в Красном смерть приняла обед молчания" - обет

Немец Е. 21.11.2008 21:25:57

deadline, ты как вегда на страже. :)
спасибо, поправлю.

Дымыч 22.11.2008 01:05:58

1.Ныне в Красном смерть приняла обед молчания
2.ледяной водочки по нее!
Нашёл вот пару опечаток.
Жень, а когда допишешь, долго на сайте держать будешь?
(нада ж успеть за принтером сбегать))
респект канешна.

Дымыч 22.11.2008 01:09:21

камента deadline не видел. сори

Немец Е. 22.11.2008 06:17:01

опечатки поправил, спасибо.
Дымыч, последние главы с месяц полежат. я начну удалять с начала, с первых глав.

Дымыч 22.11.2008 20:49:36

пора таки купить принтер

Анастасия 24.11.2008 09:39:46

Глава - затишье перед бурей.
А написано, как всегда, филигранно и очень вкусно, особенно в конце;-))

Немец Е. 24.11.2008 09:53:35

спасибо Настя.

ALIVE 03.09.2009 21:17:36

круто..взяла почти все))

софт 16.09.2009 17:38:35

большое спасибо!Взяла себе тоже-пригодится.

Оставить свой комментарий

 
 
 
 
Сообщение: Имя (ник):
Введите сумму: + =
 
 
 

 

 
 
     
 

Информация и тексты на сайте являются интеллектуальной собственностью автора и защищены авторским правом.
Копирование и размещение на других ресурсах сети возможно только с согласия автора.
E-mail: desert@desertart.ru

Дизайн сайта и авторский арт
Сергея Агарева