Flash Player отсутствует. Загрузить
 
   
 
 

Russian Beauty. Глава 1

18.12.2008  11:36:03

Пару слов прежде.
Эту вещь я начал писать год назад где-то, но потом меня переклинило Красным, и онабыла отложена. Теперь же хочу довести ее до ума. По мере написания буду выкладывать главы, как делал это с Красным. Мистики тут не будет, вообще вещь получается совершенна иная. Думаю, вы это поймете уже по первой главе.
Итак, приятного чтения, и жду вашей критики.

Russian Beauty


«Такая любовь убьет мир»
Маша и Медведи, «Земля»

1.

— Ах, Антуан, — выдыхает Саша и прячет в густых усах и бороде печальную улыбку. Глаза же светятся лукавством. Хитрец.
— Саша, будьте любезны, прекратите офранцуживать мое имя. Я этого терпеть не могу.
— Конечно-конечно, Антон Васильевич. Как скажите.
Он подносит к носу пластиковый стаканчик, прикрывает глаза и медленно втягивает ноздрями коньячный аромат. Его грудь все расширяется, ноздри едва заметно вибрируют. Мне думается, что он пытается ощупать каждую молекулу коньячной аромы своими обонятельными рецепторами. И я согласен с ним — Martell Cordon Bleu вполне достоин звания дорогого парфюма. Наконец, с тихим стоном наслаждения Саша выдыхает и открывает глаза. Судя по его лицу, он только что пережил маленький оргазм. Он заключает, и в его голосе я слышу блаженство:
— Амброзия, не иначе, — затем возвращает на меня взгляд, спрашивает с ленцой. — А вот скажите, Антон. При всей вашей нетерпимости к Европе, почему вы предпочитаете французский коньяк?
— А вы в курсе, что в провинции Коньяк есть винокурни, которые основали русские дворяне?
— Вот как? Любопытно, любопытно. И что, Martell тоже?
— Не помню. Не важно. Давайте, Александр, лучше выпьем. За нашу единственную женщину, которая нам и мать, и сестра, и жена и любовница.
— За музу! — с готовностью соглашается он.
Мы неторопливо цедим коньяк, молчим.
Набережная темна и пустынна. Поздно. Мы сидим на скамейке с черными коваными ножками, под уличным фонарем и слушаем, что нам говорит река. Вода говорит о спокойствии, о нежности и… о ласке? Именно. Не даром же в этом слове слышится плеск воды. Переведи его на английский, и что получим? Caress! На французский: caresse, на немецкий: liebkosung — ужас! Несчастные ущербные европейцы, им не дано узреть в этом слове грустную материнскую улыбку Лады, ощутить нежность поцелуя юной Лели, услышать мудрость глубоких вод Ирия. Русская ласка непереводима…
В ста метрах дальше по течению, словно призрак, высвечивается мост. Его фонари похожи на гроздья белого винограда, перевернутые вверх, и кажется, что в ночной толще на невидимых канделябрах в два ряда расставлены огромные свечи. Там за рекой, ночной город тлеет огнями. Город похож на остывающие угли, цвета: пепельный, желтый и белый. Если на него подуть, город вспыхнет алым. Огни моста, — конечно же, это дорога, она ведет мимо пепелища цивилизации, но куда? Там, где-то в ночной глубине возвышается замок, огромный, как Вавилонская башня. Его кинжальные пики рассекают облака и вскрывают пепельное тело Луны… Но эта картина статична, ей не хватает динамики, сюжета. Ей не хватает главного персонажа, чей случайный жест придал бы сцене законченность и сногсшибающий смысл. Может быть, не хватает Навуходоносора, величайшего правителя и любовника, способного разрушить цивилизации, только для того, чтобы построить своей королеве чудо инженерной и аграрной мысли — висячие сады; не хватает кого-то, способного сложить свои завоевания к ногам возлюбленной, во славу прекрасного… Или, быть может, не завоевателя, но напротив — обреченного? Кого-то с глазами Врубелевского Демона?.. Да, сцена чудесна, она полна фонового настроения, но в ней отсутствует главное, и я откладываю мост с огнями-свечами, угли города, шепот реки и Вавилонскую башню на полку своей памяти. Когда я найду персонаж, когда появится главный герой, я вернусь к ней.
Тепло разливается по желудку, во рту терпкий вкус eau de vi. Саша первый нарушает молчание.
— Знаете, Антон, я не нарочно называю вас иногда Антуаном. Как-то само собой получается. Есть в вас что-то от Сартровского де’Рокотена. Он тоже видел красивое в обыденном.
— Нет обыденного, Саша, красота везде.
— Вот-вот, я об этом и говорю. Вы талантливы, Антон Васильевич…
— Саша! Не злите меня!
— Простите ради Бога. Конечно же, речь не о таланте, но гениальности! — Я смеюсь, Александр протягивает мне пустой стаканчик. Пройдоха. Старый пройдоха.
— Александр, вы бесстыдный льстец! — я разливаю по стаканчикам коньяк.
— Но видите ли, Антон Васильевич, дело в том, что красота, которую вы находите… она пугает. Я видел ваши работы, они потрясающи, сила их воздействия невероятна! В этом и кроется их ужас. Видеть ваши работы — все равно, что заглядывать в бездну.
— Именно поэтому они продаются. Люди любят страх в малых дозах, это будоражит инстинкты.
— Дело не в физиологии. Вернее, не совсем в ней… — Саша замолкает, так, словно не уверен, стоит ли продолжать.
Порыв ветра обдает нас легким запахом тины. В этом запахе свежесть и сладость. Наверное, река, так же, как Александр, втянув полной грудью аромат июньской ночи, насытила им каждую молекулу своих вод а затем в блаженной истоме выдохнула.
— Так в чем же? — подбадриваю я собеседника.
Он печально вздыхает, отвечает:
— В том, что Господь создал гармонию. Но гармония всегда светла, в этом ее суть. Красота же — от Дьявола. В ваших работах слишком много темного, дьявольского.
Я пожимаю плечами, отвечаю:
— Я не в ладах с вашим Богом, он отдался на волю западных религий. А раз так, то и ваш Дьявол мне безразличен.
Саша склоняет голову набок, но смотрит не на меня — под ноги. Его борода попадает в свет уличного фонаря и вспыхивает медными искрами. У бороды цвет коньяка, который мы пьем. Еще одни грустный вздох, молвит:
— Вы молоды, Антон, сильны и амбициозны. Вы многого добились и добьетесь еще большего. И от этого мне грустно, потому что ваша красота убивает.
Порою мне трудно понять, мудр Александр, или наивен. Впрочем, быть может это одно и то же? В любом случае, я люблю приходить иногда на эту набережную и за бутылочкой ароматного алкоголя коротать ночь в его компании, — в обществе этого старого доброго мастера кисти, которого вполне устраивает то, что у него уже есть, и ничего больше ему и не нужно. Саша похож на человека, который прячет в кармане кусочек умиротворения. Или делает вид, что прячет. И есть ли разница?.. Но... Мудрец он, или прохвост, не так уж для меня и важно. Главное, что общение с ним действует на меня успокаивающе, а это бывает мне крайне необходимо. Я отвечаю:
— Саша, прекратите. Что я, по-вашему, должен сделать? Продать студию, поставить мольберт тут на набережной и писать портреты по полтиннику за штуку, как это делаете вы уже последние десять лет? Я так не смогу. И вовсе не потому, что привык к достатку. Я должен писать то, что пишу, иначе красота переполнит меня, и я попросту взорвусь. Я должен сливать ее избыток назад в мир. Моя муза ревнива, беспощадна и жестока, увы.
— Вы не подвластны себе, Антон. В этом и кроется секрет вашего гения.
Я молчу. Я слушаю, как предутренний сумрак раздвигает ночное пространство. Именно слушаю, мне кажется, я слышу, как с легким потрескиванием расступается мгла, расходятся стены ночи. Звезд уже нет, только на востоке, гордая и забытая всеми, сияет Венера — Утренняя звезда. Минут через тридцать ночь рассеется в сумрак, через час взойдет солнце, и смоет пепелище цивилизации во вчерашний день; на другом берегу я увижу все тот же город, каким вижу его последние тридцать лет. Но мне необходимо удержать в голове сцену: свечи среди ночи, угли города и замок-призрак, поэтому пора возвращаться. Я встаю, секунду размышляю, не оставить ли Саше бутылку (на дне еще плещется золотистая амброзия), наконец, заключаю, что Саша перебьется. По дороге домой мне, возможно, захочется глотнуть «воды жизни», и где я буду искать качественный алкоголь в пол пятого утра?
Александр смотрит на меня снизу вверх. Его глаза имеют тот удивительный голубой, который бывает у июньского неба ранним-ранним утром. Он говорит:
— Антон, а почему вы не женаты?
— Женщина совершенна, Александр. Настолько совершенна, что это порою бывает невыносимо. Даже мне необходимо отдыхать от совершенства.
— Ваше отношение к совершенству, Антон, когда-нибудь вас погубит.
Я смотрю на мост. Я думаю: погибнуть от совершенства, — это не самая плохая погибель.
— Прощайте, Саша. Как-нибудь навещу вас еще.
— Всегда милости просим.
Вдоль набережной я иду к проспекту. Утренняя звезда указывает мне путь.

Утро высвобождает краски. Луч солнца прочертил линию на уровне второго этажа. Ниже ее кирпич сер, выше — бледно-оранжев. У тротуарной плитки появляется розовый оттенок. Черные столбики парковочных зон с никелированными набалдашниками приобретают индивидуальность, они смахивают на маленьких постовых, — такая себе шеренга солдатиков в черных кителях и серебряных касках. Автомобили таращатся на свои отражения в стеклянных витринах и тихо грезят о победах на ралли. Вокруг так тихо, что сознание отказывается принять факт тишины и в ушах начинает звенеть. Я отглатываю из бутылки. Звук моих шагов отражается от стен, удары моего сердца отражаются от грез тех, кто за этими стенами спрятался в сон. Я застал улицу беззащитной, беспомощной, уязвимой. Я улыбаюсь.
Солнце теснит сумрак все ближе к земле, в стеклах окон, витрин, в полированных кузовах автомобилей, словно глубоководные рыбы в мутной толще воды, медленно плывут неясные тени. У города стадия быстрого сна, та самая, когда под закрытыми веками бешено вращаются глазные яблоки, пытаясь поймать и запомнить мелькающие кадры феерических фильмов о прошлом, настоящем или будущем. Стадия сомнений, надежд, утрат и обретений. Стадия прозрения, отстраненности или отчаянья. Через пол часа, а может минут через десять, город проснется, но пока что он грезит сине-зелеными волнами с белоснежной пеной на гребнях, изумрудом и золотом апельсиновых рощ, прозрачным и чистым до хруста воздухом Гималаев. Городу снится Айвазовский, Боттичелли и Рерих. Или мрачная готика католических храмов? Может быть Босх? Детский смех, похожий на звон колокольчика, или окровавленный топор в нежных девичьих руках? Счастье или ужас?.. В любом случае утро придет, оно уже на пороге, и пробудятся все — и невинные, и маньяки. Город снова наполнится суетой и безумием — жизнью.
Тротуарная плитка прошла стадию розового и теперь наливается лиловым. Линия тени сместилась на уровень плеч, я отчетливо вижу цвет кирпича, он песочно-оранжевый. Никель набалдашников парковочных столбиков сыплет искрами. По пестрым капотам автомобилей блуждают блики. Они текут и танцуют. Я чувствую покалывание в кончиках пальцев. Солнце выглядывает из-за крыши, тени вытягиваются вдоль улицы, они, как указатели-стрелы, указывают мне направление. И в этот момент мой взгляд натыкается на ослепительно белый кабриолет и намертво к нему прикипает. Я спотыкаюсь и чуть не падаю, мои колени дрожат. Porsche 911, — он сверкает на солнце, словно жемчужина, его белый лучист, в нем угадывается легкая текучесть перламутра. В зеркальности лобового стекла отражаются угол крыши; окно, поймавшее лазер солнца; густо-зеленая крона каштана, а дальше — бездонная синева. Та самая, кусочек которой притаился в глазах Александра… Здесь, среди горячего песка кирпичей, лиловой тротуарной плитки, в окружении черных столбиков-часовых, среди тишины, покоя и сияния улицы, готовой вот-вот проснуться, форма и цвет автомобиля становятся особенно гармоничны, они почти совершенны, они дополняют общее настроение и композицию, привносят себя, как недостающий аккорд в гимн предутреннего экстаза. Я стою в пяти метрах от белоснежного авто и в ста пятидесяти миллионах километров от солнца, и чувствую себя энергетическим каналом, через который в мир втекает восторг. Мои глаза слезятся, грудь сжимает, воздух врывается в легкие с хрипом.
Но чем дольше я насыщаюсь этим зрелищем, тем отчетливее понимаю, что ему чего-то не достает. Ему не хватает изъяна, небольшого штриха, неправильного, выпадающего из общей картины, а потому уместного и даже необходимого. Чего-то такого, что придало бы картине истинный смысл, пока что скрытый утренним глянцем от рассеянного взора случайного пешехода. И мне кажется, я понимаю, каким должен быть этот изъян…
Я оглядываюсь по сторонам в поисках камня, или чего-то увесистого, но улица просто таки по-больничному стерильна, никакого мусора, вообще ничего постороннего. В задумчивости я отглатываю коньяка, потом внимательно смотрю на бутылку. Коньяка в ней осталось всего лишь на один глоток. Я не допиваю его, я отвожу назад руку и с силой бросаю бутылку в лобовое стекло белого кабриолета. Сигнализация срабатывает не только на Porsche, но и на двух соседних машинах. Три сирены буквально взрывают тишину улицы, но я не тороплюсь убраться. Я смотрю на рваную паутину трещин в лобовом стекле автомобиля. Треснуло не просто стекло, — испорчена перспектива восприятия мира. Рваные зигзаги перечеркнули кирпичную кладку, зелень каштана и даже небесную синеву. Однажды город проснется и узреет, что реальность расколота на части. Однажды город проснется с разбитыми глазами-окнами, — пока город спит, его можно ослепить!.. Вот что спрятано за блеском июньского утра. Теперь красота вскрыта, сейчас гармония абсолютна.
Следуя теням-указателям, я, что есть духа, несусь прочь от белого кабриолета.

 

Комментарии

Partizan 18.12.2008 18:16:01

Красиво...

Анастасия 19.12.2008 10:12:26

Женя, привет.
Начало напомнило ММ (тоже начало, на Патриарших).
Можно сразу комплимент? - ты мастер описаний. Таких погружающих описаний, когда читатель просто видит то, что ты описываешь. Лично мне особенно явно увиделось вот что:
"Луч солнца прочертил линию на уровне второго этажа. Ниже ее кирпич сер, выше — бледно-оранжев. У тротуарной плитки появляется розовый оттенок".

Еще мне показалось интересным противопоставление красоты и гармонии (появилось ощущение, что эти мысли внутри меня давно сидели, а ты заставляешь это сформулировать и признать).

Обязательно буду читать дальше, заинтриговал.

Немец Е. 19.12.2008 10:39:13

рад что нравится, мои хорошие. буду выкладывать по мере написания.

Сотоори 20.12.2008 22:13:48

цепляет.
особенно параллели c American Beauty
ждем продолжения))))

Немец Е. 22.12.2008 06:07:05

Продолжение выложил.

Оставить свой комментарий

 
 
 
 
Сообщение: Имя (ник):
Введите сумму: + =
 
 
 

 

 
 
     
 

Информация и тексты на сайте являются интеллектуальной собственностью автора и защищены авторским правом.
Копирование и размещение на других ресурсах сети возможно только с согласия автора.
E-mail: desert@desertart.ru

Дизайн сайта и авторский арт
Сергея Агарева