Flash Player отсутствует. Загрузить
 
   
 
 

Russian Beauty. Глава 2

22.12.2008  06:05:20

2.

Я запираю за собой дверь, облокачиваюсь спиной и затылком о дверной косяк. Я слишком возбужден, чтобы лечь и уснуть. Краски непереносимо насыщены, они захлестывают меня. Надо взять кисти, но, черт побери, у меня есть только фон! Целых два прекрасных фона и ни одного сюжета! Или дрочить? Но это временная мера, ее действие недолгосрочно, впрочем, достаточно, чтобы уснуть…
Периферийное зрение выхватывает в обстановке комнаты что-то чужое. В привычной палитре свой квартиры я замечаю новое цветовое пятно. Я фокусирую на нем взгляд и прихожу в состояние легкой оторопи. Я медленно отрываюсь от дверного косяка и прохожу в центр комнаты. Там, свернувшись клубочком на диване, спит девушка. На ней голубые джинсы и легкий белый джемпер. Девушка подложила под щеку кулачок, ее ротик чуть приоткрыт, бледно-розовые губки едва заметно подрагивают, словно во сне она шепчет что-то нежное, что-то ласковое. Русый локон сполз на один глаз, и длинные черные ресницы под ним дрожат. На кончике вздернутого носа едва различимая ямочка. Ей лет двадцать пять, но во сне любая женщина — ребенок. Леля? На журнальном столике чайник, в нем пятнадцать алых мясистых роз. Ну да, вазы у меня отродясь не бывало.
Я понятия не имею, кто это юное создание, и что она делает в моей квартире. Я стою, скрестив на груди руки, и молча рассматриваю гостью.
Проходит целая минута, прежде чем девушка просыпается. Наверное, во сне она почувствовала мой взгляд. Она приподнимает голову и сначала смотрит на журнальный столик перед собой, в ее глазах еще слишком много сна, в ее теле, в этом движении шеи слишком много истомы. Гостья смотрит на цветы, на ее губах появляется легкая улыбка — она вспоминает, сон проходит окончательно. Только теперь она поднимает на меня глаза. Они серые, и этот серый вовсе не бесцветен, совсем не безлик. Мне становится понятно, зачем тут цветы — в сочетании с красным, с этим спелым, налитым соком, красным, цвет этих глаз становится совершенен. В них легкий испуг, вернее, конфуз. Я говорю:
— Как ты сюда попала?
— Антон Васильевич, вы же сами мне ключ дали, время назначили… — у нее низкий мягкий голос, он напоминает вельвет, — она говорит так, словно гладит мои уши бархатной тряпочкой. Удивительный тембр. Девушка выпрямляется на диване, и теперь сидит, сложив руки на коленях, словно ученица, которая поняла, что выучила не тот урок. Она смотрит на меня озадачено, точнее виновато, она оправдывается, — ключи дали… на вашей выставке неделю назад…
Все понятно, натурщица. Теперь я что-то такое припоминаю. Да эти серые глаза, мне захотелось посмотреть на них в сочетании с алым. Я дал ей ключ и назначил день. И, разумеется, напрочь об этом забыл. А вчера я ушел рано, стало быть, девочка торчит здесь уже почти сутки. Что это? Железная выдержка, или безумная любовь к искусству? Студентка художественной школы? Впрочем, без разницы.
— Как тебя зовут?
— Люда.
Утреннее солнце уже добралось до моего этажа. Окно прямо за спиной натурщицы. Лучи касаются ее волос, и в этом ослепительном свете, кажется, что вокруг ее головы светится золотистый ореол. Я смотрю на ее волосы, протягиваю руку, говорю:
— Встань.
Девушка послушно вкладывает мне в руку свою хрупкую ладонь, поднимается. У нее холодные пальцы, ногти в розовом лаке. Розовый ее губ и розовый маникюра почти идентичны, — вот оно, женского понимание гармонии цвета. Девушка смотрит на меня с робостью и любопытством. Ах, милая, как часто из-за такого вот любопытства люди попадают в беду… Я увлекаю девушку к окну, разворачиваю в пол оборота, так чтобы правая щека была освещена, а левая оставалась в тени, чуть приподнимаю ее подбородок.
Да, вот эта линия, вот этот изгиб, — я веду пальцем от подбородка по шее до ключицы, — прекрасная линия, чудесная форма. Стрела возбуждения, вектор эмоций! Легкость, покорность, изящество и эротизм. Именно такой линия и должна быть. Любой мазок или графитовый росчерк — они обязаны быть сексуальны, их цель возбуждать! Вся живопись ни что иное, как вылитая на холст сексуальность, потому что это древнее и наисильнейшее переживание, любой намек на него будоражит первоприродное, самое глубокое, самое сокровенное, то, что разжигает в человеке страсть! В такие моменты любой обыватель становится творцом, вот что делает с ним искусство! Как улыбка Моны Лизы, — картина построенная вокруг единственной линии, линии губ. Гениальный потрясающий ход, приговоривший работу к вечному успеху, превративший ее в шедевр! — Мой палец цепляется за отворот джемпера и стягивает его с плеча. На золотистой коже, мягкой, как замша, коричневое пятнышко родинки. Мое возбуждение растет. — Плечо натурщицы открыто, белая бретелька бюсгалтера выглядит ранимой, она слишком ярка, чтобы быть защитой, чтобы быть одеждой. Она — маленький штрих невинности. И это коричневое пятнышко родинки — прекрасный изъян, то без чего идеальная форма становится обложкой глянцевого журнала, но никогда не станет полноценной картиной. — Я отрываю взгляд от плеча и перевожу его на волосы. — И эти золотые искры… Свет утреннего солнца необычайно мощен и ослепительно бел, он высекает из бледно-рыжего золото, и кажется, что вокруг головы мерцает, словно северное сияние, коронный разряд. Только в северном сиянии много голубого и фиолетового, здесь же — золотой и желтый. Вот откуда взялся ангельский нимб! Потрясающе! — Я снова беру девушку за подбородок и немного поворачиваю голову. — Так отчетливее проявляется контраст. Под сияющим нимбом линии приобретают четкость, тени привносят элемент тайны, древней женской таинственности, а потому желания. Ты уже желанна, милая, тебя хочется обнять, спрятать, уберечь. Чтобы стать единственным зрителем твоего совершенства, потому что мужчина эгоистичен, ему противна мысль, что такой красотой необходимо с кем-то делиться! — Рывком вверх я сдергиваю с девушки джемпер, секунду рассматривают белоснежный кружевной бюсгалтер, затем он летит вслед за джемпером. На меня смотрят два бледно-коричневых набухших соска. Я поднимаю взгляд на личико натурщицы и только теперь отмечаю, что ее щеки схватились румянцем. В серых глазах появилась глубина, над розовой губкой испарина, нет — роса! Нежная ромашка на душистом лугу, — она проснулась, чтобы спеть оду всходящему солнцу — Яриле-светилу!..
Она выдыхает:
— Антон Васильевич…
И до меня вдруг доходит, что весь этот внутренний монолог я проговаривал вслух. Меня это забавляет, может быть, я бы даже улыбнулся, но я слишком возбужден. Я смотрю в глаза девушки, вернее, глубже, туда, где глаза заканчиваются и начинается душа, и вижу на самом дне маленькое безумие, такое ручное женское безумие, которое и делает женщину женщиной. Я расстегиваю ремень на ее джинсах, дергаю вниз молнию.
— О господи, — еле слышно бормочет натурщица, но не сопротивляется даже тогда, когда я стаскиваю с нее трусики.
Я говорю:
— Одежду долой. Мы не станем скрывать совершенство от взоров тех, кто способен его оценить, — разумеется, я имею в виду себя.
Я веду девушку назад к дивану, отпускаю, она садится и молча смотрит, как я раздеваюсь. В ее глазах испуг, даже легкая паника. Я говорю:
— Почти любой человек способен стать великим, стать Творцом! Конечно, нужна капля таланта, и, разумеется, техника, но это не главное. Куда важнее понимать, как далеко ты готов зайти. Гениальность предполагает преодоление страха. Страха перед безумием, потому что не всем дано вынести красоту, истинную красоту, может быть даже божественную, или… дьявольскую? В любом случае гением становится тот, кто способен эту красоту принять. Хотя бы на пять минут, чтобы успеть часть прекрасного воплотить в своих работах.
Я уже голый. Я стою в метре перед натурщицей и мой член смотрит прямо ей в лицо. Девушка перепугана. Она съеживается, она подтягивает колени к подбородку и обнимает их руками. Зрачки ее глаз расширены. Может быть, она хочет убежать, оказаться в другом — в безопасном месте, но страх и оцепенение прочно держат ее. Так что, милая, насколько далеко ты готова зайти? Ты пришла мне позировать? Это так романтично, с глазу на глаз пообщаться с модным художником, да? Поговорить с ним о Микеланджело, Рублеве, или быть может о Сезане? Экспрессионизм восемнадцатого века? Кубизм девятнадцатого? А может, ты хочешь обсудить современную прозу или поэзию, а? Пастернак, Гарсия Лорка, Галлеев? Сартр, Довлатов, или Сорокин? Знаешь, как я к этому отношусь?! Провинциальная болтовня! Ты хочешь чего-то понять в живописи? Сейчас я вколочу в тебя это знание! Сейчас ты будешь его глотать! Со стонами боли и криками наслаждения! Я наполню тебя этим знанием! Я буду накачивать тебя им, пока ты не лопнешь! Потому что искусство, это всегда что-то, чего через край! Что-то, чего невыносимо много! Счастье, безумие, боль — смешай их в одном котле и кипяти две тысячи лет. То, что останется на дне и будет искусством, — ядовитая эссенция эмоций, которой питается как жизнь, так и смерть!
Подбородок спрятан за коленями, в серых глазах отчаянье и… покорность? Она уже смирилась с тем, что может произойти. И именно это меня останавливает. Вернее, переключает. Я вдруг понимаю, что вижу ее всю — целиком, как некую законченную форму. Я смотрю на натурщицу и вижу каплю воды, которая сейчас оторвется от старого бронзового крана и полетит вниз — в неизвестное. Девушка все еще обнимает колени, щиколотки закрывают промежность, и… ягодицы и бедра рисуют эту грушевидную форму. Но почему именно капля? Почему ни груша, ни лампочка, в конце концов? Откуда взялся этот образ?.. Я поднимаю взгляд и ищу ответ на ее лице. И я нахожу его в глазах, вернее, в их страхе, в их панике. Взгляд рождения новой жизни. Эмбрион, зародыш, распахнувший глаза и перепуганный масштабностью и агрессивностью мира, в который он через мгновение родиться. И конечно, покорность, потому что невозможно остановить роды, невозможно остановить неизбежное, а стало быть, остается только смирение.
Мое сердце колотится со скоростью поршня гоночного автомобиля. Может быть, это даже белоснежный Porsche 911?.. Я вскакиваю и бросаюсь в студию, я кричу на ходу:
— Не шевелись!
В студии я хватаю планшет, карандаш, несколько листов и бегу назад. Я сажусь на журнальный столик перед натурщицей и делаю первый эскиз. Меня бьет озноб, мне хочется смеяться, или рыдать, но слава богу, руки делают то, что умеют, не обращая внимание на состояние своего хозяина. В сущности, только в таком состоянии мои руки и способны работать.
Девушка в недоумении. Она подается вперед, пытаясь заглянуть в планшет, и я почти рычу на нее:
— Назад! Не шевелись!
Натурщица в страхе замирает. Я работаю минут тридцать, и успеваю сделать четыре наброска. Все это время девушка сидит неподвижно, хотя поза не самая удобная, и видно, что у нее затекла спина. Но меня это мало волнует. Она недвижима, она молчит, она все так же испугана, потому что не знает, что будет в следующую минуту. И именно эти испуг и покорность, — они то мне и нужны. Я держу планшет левой рукой, положив его на колено, торчащий член упирается в планшет снизу, и это мешает, но меня это волнует не больше, чем затекшая спина натурщицы, — мне необходимо успеть вложить в линии эскизов ту мысль, тот образ, который я увидел, который мне открылся!.. Только закончив четвертый набросок, я понимаю, что теперь образ не уйдет никогда, — он впечатался в мое сознание так ярко и глубоко, что дальше работать над картиной я могу даже во сне.
Я откладываю в сторону планшет, беру листы с эскизами и еще раз внимательно их рассматриваю. Да, я вижу в них то, что хотел сохранить. Я доволен, дрожь унимается, удары сердца выравниваются. Я смотрю на натурщицу, улыбаюсь. Я говорю:
— Все. С этим все.
Она, словно расплавленный воск, стекает с дивана, становится на четвереньки и с тихим стоном выгибает спину. Женщин не зря сравнивают с кошками — абсолютно идентичное движение. Я встаю со стола, но девушка не обращает на меня внимания, хотя мой торчащий член недвусмысленно намекает на возможное развитие событий. Стоя на четвереньках, она протягивает руку и берет лист с эскизом. В ее пальцах трепет, в ее глазах жадность. Вот, значит, какая у тебя цена, моя милая дешевая сучка. Я говорю:
— Поздравляю, девочка, ты стала главной героиней моей новой работы.
Она оглядывается на меня, и в этом момент я с силой вхожу в нее сзади. Она давно уже мокрая и первый удар сопровождается сочным «хлюп». Девушка вскрикивает и подается вперед, — стандартный жест формального сопротивления, но я крепко держу ее за бедра, и уже через секунду она оставляет попытки освободиться. Она делает вид, что терпит, она опускает лицо на ладони. Можно подумать, ты этого не хотела! Можно подумать, ты пришла сюда за чем-то другим! Как тебе мое искусство, милая?! Как тебе моя техника?!
Ее дыхание прерывисто, она тихонько всхлипывает и не шевелится, но потом начинает понемногу двигать бедрами мне навстречу. Она шепчет. Этот низкий вельветовый шепот, его гармоники уходят в инфразвук, и я ощущаю их легкими и желудком. Я едва узнаю в этом шепоте знакомые фонемы. Но все же узнаю:
— Да… да, милый…
И это злит меня еще больше, я долблю ее так, что каждый удар выжимает из нее стон, — боль, спаяную с наслаждением.
Ее начинает бить дрожь, она хрипит, она пытается сняться с моего члена и отползти в сторону, но я хватаю ее за волосы, голова девушки запрокидывается назад, она подчиняется, — замирает и только тихо скулит. Через несколько толчков я разряжаюсь в нее всем, что накопилось во мне за день. Дыхание реки и огромные свечи среди ночи; недостающий картине тиран-любовник, или великий мученик; город, проснувшийся в расколотую реальность, город, которому разбили все глаза-окна, ослепили во сне, оскопили; капля-девушка-эмбрион, с ужасом летящий навстречу новому миру… — все, что переполняло меня последние сутки, пенилось в моем сознании, душе и семенных железах сейчас кипящим оловом разливается по ее внутренностям. Девушка чувствует это, она задыхается, она жадно хватает ртом воздух. Я перевожу дыхание, наклоняюсь, правой рукой сжимаю ей грудь, между средним и безымянным пальцем я чувствую твердый сосок. Я с силой сжимаю его. В поле зрения мелькая алое пятно. Розы… Сейчас они кажутся мне кровавыми ранами на теле реальности. Плоть, изорванная в кровь, — цветы прекрасны, и это толкает меня повторить их, перенести на холст. Или, быть может, на тело?
Волосы девушки пахнут ромашкой, кожа — лавандой. Мне хочется попробовать эту лаванду на вкус. Я лижу ее спину, но этого мало, и тогда я открываю рот и нанизываю плечо девушки на свои зубы. Я кусаю ее как раз там, где родинка. Кусаю сильно, но не до крови. Но девушка еще во власти оргазма, болевые ощущения притуплены, она не кричит, всего лишь инстинктивно отводит плечо. Я отпускаю ее, и она соскальзывает с моего члена и заваливается на бок. Она лежит на полу возле дивана, из ее глаз текут слезы, на губах улыбка непосильной радости, — огромного глупого счастья, настолько большого, что его невозможно вместить в одно сердце. Она смотрит на меня, она шепчет:
— Ты меня изнасиловал. Ты просто животное.
Я рассматриваю девушку минуту, наблюдая, как смысл ее же слов проникает ей в сознание, и смущение растет на заплаканном личике, потом вытаскиваю из чайника розы и бросаю их на пол рядом с лицом натурщицы. Следующую минуту я любуюсь гармонией серого с алым, — великолепное сочетание. Я говорю:
— Сногсшибающая гармония цвета.
Девушка смотрит на меня, как на сумасшедшего. Я поднимаюсь и иду в спальню. Сон просто валит меня с ног.

 

Комментарии

Немец Е. 23.12.2008 10:47:09

Что, напугал вас кусок сей, да? бгыгыгы
Да, слишком жестко и откровенно. И вот так будет весь роман.

Норд 24.12.2008 16:03:52

После ТУЗа,конечно,неожиданно,но талантливо и цепляет.

Немец Е. 24.12.2008 16:10:41

рад, что хоть кто-то откликнулся.
Норд, спссибо за тузА, ведь в самом деле звучит пркильно :)
и за "талантливо" то же спасибо.
ваще мне всегда хотелось написать такую штуку, всрыть скальпелем мир и посмотреть на него глазами человека, вышедшего за понятия добра и зла. правда, тут приходится вымерять линейкой каждое слово, так что думаю, эта вещь затянется на долго. особюенно, учитывая то, что начал я ее еще до ТУЗа.

Норд 24.12.2008 18:31:32

У главного героя собственный мир-поэтому и понятия добра и зла приобретают другой смысл.
А вообще,Жень,глава получилась классная-в такой теме очень легко скатиться в пошлость,а у тебя получилось хоть и физиологично,но эстетично и содержательно.

Немец Е. 25.12.2008 04:03:43

рад это слышать ,потому что к этому и стремлюсь.

necropunk 27.01.2009 13:45:56

Понравилось. Действительно, совсем не пошло получилось, но очень ярко. Сложно описать ощущения, но однозначно буду читать дальше... Спасибо.

Ogle 26.11.2009 12:18:44

В главе, как про отношения удава и кролика, и пошел спать, нормально, больше ничего и не надо. По одной главе судить не правильно. Интрига есть в том. как будут дальше развиваться события, читать дальше следует.

Немец Е. 26.11.2009 12:37:02

там третья глава где-то есть

Оставить свой комментарий

 
 
 
 
Сообщение: Имя (ник):
Введите сумму: + =
 
 
 

 

 
 
     
 

Информация и тексты на сайте являются интеллектуальной собственностью автора и защищены авторским правом.
Копирование и размещение на других ресурсах сети возможно только с согласия автора.
E-mail: desert@desertart.ru

Дизайн сайта и авторский арт
Сергея Агарева