Flash Player отсутствует. Загрузить
 
   
 
 

Russian Beauty. Глава 3

23.12.2008  10:49:48

Я сплю до четырех дня. Спал бы и дольше, учитывая, что прошлые сутки я был на ногах, но что-то меня разбудило. Какой-то дискомфорт. Ах да, натурщица. Как там ее зовут?.. Она что, еще здесь? Господи, я драл ее, как козу, а она плакала, улыбалась и называла меня «милый». Ладно, хоть не «любимый». Очевидно, из моего урока по искусству она вынесла что-то другое.
Звон посуды на кухне обрывает мои воспоминания. Я иду в холл, опираюсь плечом о перегородку и молча наблюдаю гостью. Она стоит у плиты ко мне спиной. Там что-то неторопливо шкварчит, пахнет жареным мясом. На девушке только джемпер, он едва закрывает ей ягодицы. Голые стройные ножки выглядят вполне привлекательно, но это не будоражит мою сексуальность, — я отстранен, я просто наблюдаю. Девушка ставит правую ногу на носок и, мурлыча что-то под нос, покачивает из стороны в сторону пяткой. У нее нежная розовая ступня. Неужели она вымыла пол?
Вдруг она замирает, резко оборачивается. У девочки поразительное чутье на взгляд. Она робко улыбается, говорит:
— Ты прямо как призрак, появляешься из ниоткуда.
— Что ты тут делаешь?
Она оглядывается на плиту, указывает пальцем на сковороду, отвечает:
— Решила приготовить поесть. Подумала, что ты проснешься голодным.
Девочка оправдывается за то, что без спроса начала хозяйничать на моей кухне, но я не это имел в виду. Я пристально смотрю ей в глаза, она же поднимает руку и засовывает в рот указательный пальчик. Это не мешает ей загадочно улыбаться. Она смотрит то мне в лицо, то опускает глаза на мои гениталии. Очевидно, она думает, что уже имеет на них право, или… имеет над ними власть? Я все еще смотрю ей в глаза, и до нее, наконец, доходит. Пальчик выскальзывает изо рта, рука безвольно падает. На ее личике выражение обиды и боли, словно я отвесил ей пощечину. Она готова заплакать, она отводит глаза, она тихо спрашивает:
— Мне уйти?
Уголки ее губ едва заметно опущены, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы губы сложились в символ грусти, даже не грусти — скорби. Прекрасная, гармоничная линия. Я силюсь вспомнить ее имя: что-то, похожее на Лелю. Может быть Лиля? Или Оля?.. Спохватываюсь, поясняю:
— Я не про это. Сейчас день, разве тебе не нужно на учебу, или там на работу?
Она вздыхает с таким облегчением, словно только что отменили конец света. От символа печали не осталось и следа, на губах снова улыбка, она отвечает:
— Сегодня воскресенье.
Я отворачиваюсь и иду в ванну. Воскресенье, надо же! Меня догоняет вопрос:
— Сделать тебе кофе?
Прежде, чем закрыть за собой дверь, я отвечаю:
— У меня нет кофе.
В ванной меня ждет кран, с его носа свешивается капля воды. Капля готова сорваться и разбиться о фарфор раковины. По спине пробегает волна легкой дрожи. Я улыбаюсь, образ все еще со мной. Капля-девушка-эмбрион, взгляд паники и покорности. Только вот кран не тот, кран должен быть старым и бронзовым, в трещинах и со следами коррозии. Мой же — конструкция зеркального никеля неправильной формы. Чертовски современно, очень практично. И абсолютно безвкусно. Надо было следить за сантехниками, когда они делали тут ремонт.
Я открываю воду, каплю сметает шипящая струя. Я чищу зубы, потом забираюсь под душ и даю волю жестким струям как следует исхлестать мне спину и грудь.
Я думаю: натурщица, что с ней делать?
Я думаю: мне нужен фон для капли-эмбриона.
Первый вопрос — головоломка, второй — вектор поиска. Я чувствую прилив бодрости и энергии. Мне легко, и хочется чудить.

С полотенцем на голове я возвращаюсь на кухню. Стол уже сервирован. В тарелке белого матового стекла пригоршня дымящегося риса, отбивная и зеленый горошек. В горке риса медленно оплывает кусочек бледно-желтого масла. Отбивная обжарена в паприке, так что бледно-коричневая текстура мяса испещрена вкраплениями темно-красного и бардового. Мясо исходит соком, и пахнет как!.. как сочное жареное мясо. Я вдруг понимаю, что действительно голоден. Девушка говорит:
— Ты так и будешь ходить голый?
Я снимаю с головы полотенце и обматываю его вокруг бедер, сажусь за стол. Девушка показывает мне пачку молотого кофе, говорит:
— Теперь у тебя есть кофе.
— Где ты его взяла?
— Купила.
Разумеется. Как и все остальное: мясо, рис, горошек, масло… что-нибудь еще? Я уже не помню, когда в последний раз готовил дома. Я заботился только о баре, мой холодильник — покинутый всеми сирота. Если его в одночасье забить продуктами, выдержит ли его психика настолько кардинальную перемену бытия? Я представляю холодильник в смирительной рубашке. Он прыгает и бешено гудит, но не может овободиться. От этой картины мне становится жутко, я невольно перевожу взгляд на холодильник, но тот тихо и смирно стоит на месте.
— Я не люблю кофе, — говорю я.
Девушка пожимает плечами, прячет пачку кофе в настенный ящик, ставит на стол еще одну тарелку с таким же натюрмортом как у меня, садится напротив. Я отрезаю кусочек отбивной, отправляю в рот. Ножом и вилкой придаю горошку и рису форму лепестков, теперь общая композиция состоит из трех одинаковых по форме частей, — трилистник с лепестками разных цветов: коричневый, белый, зеленый. Девушка наблюдает за мной, она ждет моей реакции, она ждет одобрения.
— Ну, как тебе? — спрашивает она.
Я еще раз внимательно осматриваю натюрморт, отвечаю:
— Не хватает синего, вернее, фиолетового. Может быть… немного синей капусты? Или красного лука? Знаешь, есть такой красно-фиолетовый лук.
Она смотрит на меня озадачено, спрашивает:
— Ты хочешь салат?
— Нет. Не обязательно. — Я указываю вилкой в тарелку. — Натюрморт хорош, но ему не хватает синего.
— Господи, — она улыбается, она рассматривает меня, как редкое животное. — Ну разумеется, на что обращает внимание художник в первую очередь… Ну, а как тебе мясо на вкус?
Мясо… рис, горошек, масло, кофе, который я не пью… Я спохватываюсь, это же все стоит денег. Она же за это все заплатила! Да и работа натурщиц, конечно же, оплачивается, к тому же девочка отработала на всю катушку, только вот сколько я ей обещал? И как, черт возьми, ее зовут? Валя? Юля?..
— Сколько я тебе должен?
Девушка перестает жевать, она смотрит на меня напряженно. Какой замечательный серый! Тревожный, как дождливое утро перед грозой.
— За что? — спрашивает она ровно.
— За работу, за обед. За все.
Вилка выскальзывает из ее пальцев и со звоном падает на стол. Сейчас грянет гроза, в сером и сыром небе ее глаз носятся молнии. Она повышает голос:
— Ты издеваешься, да?!
Ее ноздри вибрируют, негодование в глазах бурлит, еще чуть-чуть и меня поразит разряд атмосферного электричества. В кончиках пальцев я уже чувствую эти токи. Я внимательно смотрю в лицо девушки, я спрашиваю:
— Как тебя зовут?
Она резко встает, стул, пронзительно скрипя, отъезжает назад, и в этот момент звонит телефон. Я поднимаю указательный палец, говорю:
— Одну минуту, — и иду к телефону.
Спиной я ощущаю ее взгляд. Не сомневаюсь, что ей охота запустить в меня чем-нибудь тяжелым.
— Да, — отвечаю я на звонок.
— Антон, где тебя черти носят? Второй день тебя ищу, — это Вадим, мой агент.
— Зачем?
— Зачем?! Я тебе поражаюсь! Тебя вообще не интересуют деньги, да?
— Для такого волнения у меня есть ты.
— Тебе со мной повезло, я ответственный человек. Ответственный за нас обоих.
— Разумеется, учитывая, что твой процент иначе, как грабежом назвать нельзя.
— Качественная работа должна и оплачиваться соответствующе. Ну да прекращай брюзжать. Я тебя не для этого ищу. Ты в данный момент никуда не собираешься?
Вот оно что, Вадим собрался заявиться ко мне самолично. Но сейчас мне как-то не хочется обсуждать деловые вопросы, тем более в приватной беседе. Я вообще стараюсь избегать деловых вопросов, коммерция меня угнетает. Я говорю:
— Сегодня воскресенье. У меня выходной.
Трубка взрывается хохотом. Вадим смеется долго, с присвистом, так что я, в конце концов, уже собираюсь оборвать связь, но он находит в себе силы обуздать смех, продолжает:
— Откуда ты узнал, что сегодня воскресенье? Неужели обзавелся телевизором? Но, главное, с каких пор у тебя появились выходные?!
Его забавляет ситуация и меня это начинает раздражать. Я сухо отвечаю:
— Я в работе. А ты прекрасно знаешь, что я терпеть не могу, когда меня отвлекают.
Он возвращает дружеский тон:
— Ладно, не кипятись. Уже и пошутить нельзя. Сделай в работе перерыв, и позволь мне сделать мою работу. А заодно обсудить твои творческие планы.
— Свои творческие планы я ни с кем не обсуждаю. И тебе это хорошо известно.
— Четыре твоих работы готовы уйти в Лондон, две в Париж и одна в Милан. И это еще не все!
Проклятье, придется таки с ним повидаться. Повод таки достаточно веский. Я говорю:
— Четыре, две и одна.
— Вот-вот.
Молчанием я мщу Вадиму за его хохот. Без моей подписи сделка не состоится, и он не получит свои дивиденды. А ему не терпится их получить, Вадик любит деньги. Только дождавшись на другом конце провода нетерпеливое сопение, я соглашаюсь:
— Ладно, приезжай.
Он тут же вешает трубку. Я оглядываюсь на девушку, она все так же стоит возле стола, подмигиваю ей, говорю:
— Есть повод распить бутылку вина.
Девушка медленно опускается на стул, берет вилку, говорит, не поднимая от тарелки глаз:
— Забыла сказать, телефон звонил уже раза три, и еще где-то пиликал мобильный пару раз. Я хотела тебе его принести, но так и не нашла.
В баре я беру бутылку сухого чилийского вина, откупориваю, возвращаюсь к столу, пытаюсь вспомнить в каком ящике винные бокалы, и есть ли они у меня вообще.
— Тебе случайно не попадались бокалы? — на всякий случай спрашиваю девушку. Раз она хозяйничала тут несколько часов, вполне могла на них наткнуться.
Девочка смотрит на меня снизу вверх и в ее глазах прыгают насмешливые огоньки. Она молча поднимается и направляется к крайнему настенному ящику. Проходя мимо, касается меня локтем, она так близко, что я ощущаю запах ее кожи, — все та же лаванда. Должно быть, это все же духи. Отворот джемпера сполз с плеча, бретелька бюсгалтера отсутствует, — джемпер надет на голое тело, зато отчетливо виден фиолетово-серый след от укуса. Пунктирным кольцом он опоясывает родинку. Девушка замечает мой взгляд, но не говорит ни слова. Она достает бокалы, возвращается за стол, смотрит, как я их наполняю. Затем поднимает бокал, и, глядя в глубину рубинового напитка, тихо спрашивает:
— Зачем ты это сделал?
В ее голосе снова вельвет, он мягкий, бархатный. Я молчу, она продолжает:
— Зачем ты меня укусил? Мне больно до сих пор.
— Считай, что это автограф. На своих работах я ставлю подпись.
Ее взгляд опускается на столешницу, и, словно набравшись храбрости, рывком поднимается вверх — на меня.
— Я — твоя работа?
— В тот момент именно так и было. По-другому и быть не могло.
— Ты поставил на мне свое клеймо, — она говорит это как-то отстраненно, так что невозможно понять, как она к этому относится. — Как на животном. Заклеймил меня, как корову, да?
— Ну, если тебе нравится такая постановка вопроса… Разве я могу заставить тебя видеть мир иначе? У нас демократия.
— У нас демократия, — эхом повторяет она. — А ты меня заклеймил. Как рабыню.
Я внимательно смотрю ей в глаза и вижу там покорность. В ее голосе вовсе нет протеста. Я думаю: тебе это и нужно, девочка, да? Ты это искала. Я же… я хотел откусить от тебя кусочек плоти, чтобы сравнить рану с розой, которую ты принесла. Нет, милая, правда тебе не нужна. Правда повергнет тебя в ужас, лучше держись от нее подальше. Я отвечаю просто:
— Да.
Она подносит бокал к губам, делает глоток. Когда бокал возвращается на стол на ее розовых губках остается четкий рубиновый след, так, словно по губам полоснули лезвием.
— Но синяк пройдет, — замечает она. — Твой след на моем теле исчезнет.
И потом я снова буду свободна, — ты это хочешь сказать?
Я встаю из-за стола, обхожу его, окунаю палец в вино и провожу им, словно кистью, по губам девушки. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, серый в ее глазах покрылся серебряным глянцем, он блестит и готов пролиться. Я говорю:
— Мой след никогда не исчезнет в твоем сердце. Я откусил кусочек от твоей души.
Я склоняюсь и целую ее в губы, выкрашенные в рубиновый. Ее дыхание учащается, она боится пошевелиться. Ее язычок, горячий и мокрый, боязливо отвечает на мой поцелуй. Я чувствую волчий аппетит. Я сдвигаю тарелки и укладываю девушку на стол.

Трель домофона возвещает о приходе Вадима. Девушка смотрит на меня вопросительно. Я надеваю халат, прихватываю початую бутылку вина, пару бокалов и иду открывать дверь. Я знаю, как сильно Вадим любит вино.
— Don’t worry, это по работе, — успокаиваю я девушку.
Вадим в темно-сером костюме. Синяя рубашка и желто-оранжевый галстук. На пальце перстень белого золота с черным массивным камнем. На ногах изящные туфли сияющей коричневой кожи от Prado. Подмышкой кожаный коричневый кейс для документов. Кожа кейса под стать обуви, — это то, что называется стилем. Зачесанные назад волосы блестят от геля. Одеколон, разумеется, Kenzo. На губах блуждающая улыбка, в глазах спокойствие и удовлетворение — взгляд сытого хищника. Замечательный экземпляр успешной буржуазии.
— Пижон, — заключаю я. — Во что превращается моя жизнь! Ко мне повадились ходить пижоны! Мне просто ужасно повезло с агентом.
Вадим безразлично осматривает меня с головы до ног, на мгновение задерживает взгляд на бутылке вина в моей руке, кривится.
— Отвянь, — совершенно беззлобно отвечает он. — Я к тебе прямо с деловой встречи. В отличие от тебя, я работаю и по воскресеньям. Our respected London experts of beauty wanted to discuss some details of buying pictures by Russian master Anton Gruvich1.
— I hope, you knocked lots bank-notes with Queen imprint out of those experts, didn’t you?2
— It couldn’t be in other way. I even decided how I would spend my commission.3
— No doubt.4 Наверняка придумал купить себе американское авто модели шестьдесят пятого года, или какую-нибудь посудину с белым парусом. Очередная жертва на алтарь мелкобуржуазного образа жизни.
Но Вадим уже не обращает на меня внимания, на кухне он заметил натурщицу.
— Так вот почему у тебя воскресенье. Вот какая у тебя работа!.. Кто это прекрасное создание? — вопрошает он, не отрывая от девушки взгляд, полный сексуального магнетизма.
— Пошли, — говорю я, разворачиваюсь и направляюсь в студию. — А то запамятуешь, зачем явился.
Вадим разувается и неохотно следует за мной. Прежде чем войти в студию, он еще раз оглядывается на девушку.
— Would you like a cup of coffee, gentlemen?5 — доносится вельветовый голос из кухни. В вопросе чувствуется улыбка.
— Certainly! — тут же возвещает Вадим, — Without sugar, please.6
Он заходит внутрь, аккуратно прикрывает за собой дверь, поворачивается ко мне. Его брови ползут вверх, губы вытягиваются, Вадик делает два глубоких кивка — извечный жест одобрения, в пол голоса подкрепляет свою мимику словами:
— Обалденная куколка! Как она сосет?
Я неторопливо тяну вино. Не дождавшись моих комментариев, Вадим строит скорбную физиономию, продолжает:
— Иногда я откровенно тебе завидую. Тут такие бабки приходится на них тратить, а к тебе сами добровольно приходят, да еще, поди, и денег не требуют. Чем ты их берешь?
— Это же музы, Вадик. Они не приходят, они прилетают. Надо только окна держать открытыми.
— Надо было учиться рисовать в детстве, — скорбно заключает он.
Я протягиваю ему бокал, указываю на кресло. Вадим садится, подносит бокал к носу, морщится, переводит на меня вопросительный взгляд. Вадик может двадцать минут к ряду расписывать неземной букет какого-нибудь Шато Бардо урожая 1982 года, если необходимо произвести впечатление на потенциального покупателя, при этом к вину он совершенно равнодушен. Состроив невинную физиономию, Вадик спрашивает как бы невзначай:
— Может быть, у тебя найдется виски?
Я не помню, есть ли у меня виски, но и проверять бар не тороплюсь. Я опускаюсь на стул, спрашиваю:
— Что там с англичанами?
Вадим растягивает лицо в довольной ухмылке, расстегивает кейс, достает документы, протягивает мне. Комментирует:
— Ознакомьтесь, сударь, и если вас все устраивает, просто поставьте подпись.
Я бегло просматриваю документы, выхватывая из контекста только названия работ и суммы. Все же Вадим знает свое дело, в Англию уходят четыре не самых лучших картины, но за самые лучшие цены. Англичане тупы, я всегда это знал. Не поднимая головы от документов, я протягиваю руку ладонью вверх. Вадим тут же вкладывает в мои пальцы ручку. Ручка увесистая, я перевожу на нее взгляд. Это черный Parker с золотым пером. Я поднимаю на Вадика глаза, тот неопределенно пожимает плечами, говорит с наигранным негодованием:
— Я, между прочим, с серьезными людьми общаюсь!
Я возвращаюсь к документам, один за другим подписываю их, передаю назад Вадиму.
В дверь осторожно стучат.
— Ну ни фига себе! — тихонько восклицает Вадим. — Мои стервы всегда вламываются без стука и предупреждений!
Я улыбаюсь, оглядываюсь на дверь, кричу:
— Входи.
Девушка держит поднос, на нем дымятся две чашечки кофе. Помимо джемпера на ней уже надеты джинсы. Вадик смотрит на ноги девушки с явным сожалением.
— Ваш кофе, господа, — объявляет девушка и ставит поднос на табурет. Стол в моей студии отсутствует.
— Прекрасная нимфа, поскольку ждать от этого мужлана, что он нас познакомит, все равно, что уповать на второе пришествие, позвольте узнать ваше имя? — Вадик улыбается девушке во все тридцать две белоснежных зуба. В погоней за «американской улыбкой» три месяца назад он все свои зубы заменил на фарфоровые. С тех пор он не пьет кофе.
Под рукой оказывается карандаш и ластик. Сначала я бросаю в Вадима карандаш, затем ластик. Карандаш попадает ему в щеку, ластик он успевает отбить.
Девушка улыбается, оглядывается на меня, как бы спрашивая разрешения, я говорю:
— Скажи, иначе этот кабель не отстанет.
Карандаш отправляется в обратный путь, я ловлю его на лету.
— Люда.
Черт, ну конечно же! Леля — Люда, как я мог такое забыть?! Определенно, Вадик заслужил бонус.
Вадим встает и галантно кланяется.
— Очень приятно, Вадим.
— Ладно, хватит кривляться. Что там у нас еще осталось? — я оглядываюсь на девушку, говорю, — Люда, загляни, пожалуйста, в бар. Если найдешь там виски, накапай нашему гостю грамм сто. Ладно, сто пятьдесят.
Девушка идет к выходу, Вадик провожает ее задницу взглядом, но это не мешает ему отвечать на мой вопрос:
— С французами встречаюсь во вторник, с итальянцами в среду. — Дверь за девушкой закрывается, Вадим тут же переводит взгляд на меня. — Кстати, французы сильно настаивали на твоем присутствии.
Я молчу.
— Ну что за кислая морда! — восклицает Вадим. — Можно подумать, тебе предлагают вырвать зуб!
— Ты же знаешь, как я отношусь к подобным встречам.
— Знаю, — соглашается Вадим, — но настаивают!
— Слушай, мое дело писать картины. Твое — их продавать. Я продавать не умею, а потому могу вполне неосознанно завалить сделку.
Вадим сопит секунд пятнадцать, наконец, соглашается:
— Ладно, я придумаю что-нибудь.
— Потому что это твоя работа.
— Потому что это моя работа.
— Хороший мальчик.
— Пошел на хуй.
— Расслабься, сейчас принесут твое любимое пойло, — я улыбаюсь.
— Это чуть ли не лучший момент нашего общения. После, разумеется, твоей каракули на договорах. Кстати, это не катер. И не Ягуар модели шестьдесят третьего года. Но это тоже автомобиль. Porcshe 911.
Я внимательно смотрю на Вадика, спрашиваю осторожно:
— Porcshe 911? Кабриолет с откидным верхом, я правильно понял?
— Именно! Молочно белый, словно жемчужина! О такой тачке я мечтаю уже года три. С моими комиссионными от последних продаж, я, наконец, смогу его прикупить. Послезавтра я встречаюсь с продавцом.
Я думаю: сколько белых кабриолетов Porcshe 911 в этом городе? Десять? Пять? Или всего один? Я говорю:
— Ты определенно не пижон. По-крайней мере, пижон с чувством гармонии должен называться как-то иначе. Дай знать, когда эта красавица станет твоей, хочется прокатиться в стильной тачке.
— Без проблем.
Люда входит в студию и протягивает Вадиму коньячный бокал, косится на две нетронутые чашки кофе, но не комментирует. В бокале Вадима бледно-рыжая маслянистая жидкость ловит и аккумулирует вечернее солнце. Я думаю, что виски — это жидкий магнит света. Я смотрю на бокал до тех пор, пока Вадик не подносит его к губам. Он делает большой глоток, в удовольствии щурится, потом открывает глаза и пристально смотрит на девушку. Затем запускает пятерню во внутренний карман пиджака, чего-то там шарит, говорит:
— Людмила, милая. Когда этот мужлан вам надоест, — его рука возвращается из путешествия по лабиринтам кармана, и протягивает девушке визитку, — позвоните мне. Я не позволю такому прекрасному созданию засохнуть от недостатка внимания.
Девушка не смотрит на протянутую визитку, она не видит ухоженных пальцев, она не обращает внимания на ровный загар кисти и массивный перстень белого золота с черным камнем, она смотрит Вадиму в глаза, и очень серьезно говорит:
— Антон не может надоесть — он гений.
В наступившей паузе Юля плавно разворачивается и бесшумно плывет к выходу. Вадим с открытым ртом провожает ее взглядом, все еще протягивая в пустоту бесполезную визитку. Я готов расхохотаться. Вадик в один глоток допивает виски, откидывается на спинку стула, тихо комментирует:
— Да никто и не сомневался. Это нас и кормит…
При всей комичности ситуации, я не очень то верю Вадику. Он вполне может разыграть страдальца, если ему требуется растормошить в ком-то сострадание. В данном случае — во мне. Вадим не плохой человек, не самый плохой из тех, кого я знаю, но мне уже начинает надоедать наша встреча. Мне хочется ускорить ее завершение. Я говорю:
— Вадик, что еще? Я знаю, что ты пришел не только с договорами.
— У тебя нет сердца, — ну прям Шекспировский персонаж! На его лице трагедия, на его холеной морде невыносимая духовная мука. — Ты вообще предполагаешь, что на этой земле могут страдать не только гении?!
— Вадик, я уже отдал должное твоему таланту. Ближе к делу. Чего тебе еще от меня надо?
Он сопит еще четыре секунды, потом его дыхание выравнивается, он хитро щурится, говорит:
— Ладно, тебя все равно не проведешь. Есть чисто коммерческий проект.
И замолкает на целую минуту. Он пялится на меня так, словно рассматривает греческую скульптуру. Его взгляд призван убедить меня в том, что дело пустяковое, но прибыльное, и то, что я за него возьмусь — решенный факт. Я думаю: станет Вадик похож на африканского аборигена, если ему проткнуть нос карандашом? И еще: что это за девичьи откровения? Сценка, разыгранная натурщицей вполне убедительна, уже очень она смахивает на правду. Так что это, — жажда гламура, который она может с меня поиметь, или наивная влюбленность?.. Я говорю:
— Очевидно, я должен догадаться, о каком проекте идет речь.
— Я знал, что это тебя заинтересует! — каков стервец! — Дело такое: есть мешок с деньгами по имени Михаил Тормач. Очень большой мешок с очень большими деньгами. Он собрался открыть свой ресторан, вернее, уже открыл, и хочет переплюнуть конкурентов шиком, гламуром и стилем.
— Я здесь при чем?
— При том, что Тормач не ровно дышит к живописи вообще и к твоему таланту в частности. В его коллекции есть Дега, Матис и Антон Грувич. Короче, он твой поклонник.
— Я тронут. Что дальше?
— Если бы ты согласился оформить фасад его нового ресторана, его благодарность не знала бы границ.
— Да ты совсем умом тронулся, что ли?! Вадик, я не дизайнер интерьеров!
— Да погоди ты! Речь не идет о дизайне интерьера, у него этих мудаков хватает. К тому же дизайн оформлен уже. Ты же бренд! Тебе дается полная свобода действия и выбора. Скажешь, выкрасить в фиолетовый с красными крапинками — так и сделают. Скажешь, заляпать говном, никто не станет возражать. Главное, что под этим будет стоять твоя подпись, для него это мега круто. Вспомни, даже Сальвадор Дали оформлял витрины для какого-то магазина и не ерепенился! Тормач получит от тебя авторское оформление фасада своей забегаловки, а мы от него сумму, сопоставимую с выручки от продажи твоей лучшей работы!
Я молчу. Я думаю: ресторан, это там, где кормят. И кормят, как правило вкусно. Спрашиваю:
— Где он?
— Тормач? Да бог его знает, сейчас позвоню, — Вадим достает сотовый телефон. — Что ты хочешь спросить у него такого, чего не знаю я?
— Да не Тормач, его ресторан. Где он находится?
— А. На Калужской. Сорок восемь. Хороший район, надо признать.
Я думаю: моя картина размерами в несколько квадратных метров почти в самом центре города — это не плохо. Это, черт возьми, совсем не плохо! Это тот случай, когда живопись выйдет за стены выставочных залов и, никого не спрашивая, вторгнется в жизнь людей. Не ценителей искусства, не богемных ротозеев, но обычных людей, которым отродясь не приходило в голову мысль посетить музей. Сможет ли моя работа тронуть их души? Пощекотать сердца? Прищемить яйца?! Я говорю:
— Ладно, я подумаю.
Вадим улыбается. Он думает, что это его заслуга — он смог убедить талантливого, но строптивого художника взяться за работу не достойную великого мастера — работу подмастерья. Я не пытаюсь его разубедить. Я говорю:
— Вадик, если это все, то проваливай.
Вадик в один глоток допивает кофе, выбирается из кресла, потирает руки. Он все еще улыбается, говорит:
— Представляешь, какой парадокс! Не смотря на то, что ты полностью больной на голову, к тому же последняя сволочь, иногда с тобой бывает приятно работать.
— Иди уже.
Вслед за Вадимом я выхожу из студии.
— Людмила, кофе был замечательный! До скорой встречи! — радостно кричит Вадим. Чертов лицемер. В ответ девушка машет ему рукой.
Прежде, чем закрыть за собой дверь, он оборачивается ко мне и в пол голоса спрашивает:
— Так что, как она сосет?
Я думаю: Вадик купит машину, которую во сне ослепили. Этим утром я выколол ей глаза. Мне смешно, я говорю:
— Проваливай.
— Уверен, что просто супер. Дай знать, когда с ней наиграешься, лады?
— Еще одно слово, и я тебя уволю.
Вадик делает испуганное лицо и уже собирается возмутиться, но я выталкиваю его через порог и захлопываю дверь. Можно подумать, он и в самом деле испугался.
Я оглядываюсь и смотрю на девушку. Она курит, выпуская тонкую струю дыма в вытяжку над плитой. Дым почти белый, он острым конусом струится в сторону вытяжки, затем ломается почти под прямым углом и исчезает в решетке фильтра. Кажется, что девушка держит во рту трубку, вылепленную из дыма.
Я думаю: натурщица, что с ней делать?
Я думаю: фон для капли-эмбриона должен быть яркий, а значит искать его надо днем, при свете солнца. Сегодня мне его уже не найти, сейчас уже начало восьмого вечера. Я говорю:
— Похоже, ты решила остаться тут надолго.
Она отвечает совершенно спокойно:
— Да. Ты хотел мне заплатить, так что это моя цена — я хочу увидеть мир твоими глазами.
— Это опасно, девочка. Увидев то, что вижу я, ты можешь лишиться зрения.
Она тушит сигарету в струе воды, выбрасывает окурок в корзину для мусора. Затем поворачивается ко мне лицом, пристально смотрит мне в глаза. Нас разделяет десять метров пространства. Нас разделяет бездонная пропасть мировосприятия. Неужели она действительно хочет навести между нами мост? Она говорит:
— Я готова рискнуть, — и медленно идет мне навстречу.
Она готова рискнуть, — разве могу я ей запретить? В конце концов, у нас чертова демократия. Я говорю:
— Ну что ж. В таком случае собирайся, мы идем в ресторан.
Люда замирает на пол пути, в ее глазах паника, она восклицает:
— Мне же нечего надеть!

______________________________________
1 Наши многоуважаемые Лондонские ценители прекрасного хотели обсудить детали приобретения картин знаменитого русского художника Антона Грувича.
2 — Надеюсь, ты выбил из этих ценителей максимум денежных знаков с изображением королевы?
3 — Иначе и быть не могло. Я даже знаю, куда потрачу свои комиссионные.
4 — Не сомневаюсь.
5 — Не желают ли господа кофе?
6 — Конечно! Без сахара, если можно.

 

Комментарии

timon 09.01.2009 11:14:23

Спасибо... давно уже ничего не трогает, а тут замираю... завидую... вырываюсь за рамки. забываю обо всем. и все равно не сказал того, что хотел :)

Жду продолжения.

Немец Е. 11.01.2009 15:04:01

спасибо, timon.

necropunk 29.01.2009 09:25:23

Отлично...

НемецЕ. 29.01.2009 09:46:40

спасибки, панк.

Медвежуть 08.03.2009 15:18:42

Очень понравилось. Продолжение давай

Немец Е. 09.03.2009 04:47:34

Медвежуть, нету пока продолжения. чота меня щас не прет эта тема..

Masher 24.04.2009 15:34:43

"В наступившей паузе Юля плавно разворачивается и бесшумно плывет к выходу"
откуда возникла Юля? )

Немец Е. 17.07.2009 09:54:15

Masher, спасибо, поправлю.

Оставить свой комментарий

 
 
 
 
Сообщение: Имя (ник):
Введите сумму: + =
 
 
 

 

 
 
     
 

Информация и тексты на сайте являются интеллектуальной собственностью автора и защищены авторским правом.
Копирование и размещение на других ресурсах сети возможно только с согласия автора.
E-mail: desert@desertart.ru

Дизайн сайта и авторский арт
Сергея Агарева