Flash Player отсутствует. Загрузить
 
   
 
 

Медный гусь. Главы 2-4

14.05.2010  06:52:20

2. Совет

На следующий день к полудню у князя собралось пять человек: государев дьяк Обрютин Иван Васильевич, казачий сотник Степан Анисимович Мурзинцев, толмач-проводник Алексей Никодимович Рожин, картограф-зодчий Семен Ульянович Ремезов и его сын, тоже Семен. Ремезовы пришли последними.
Войдя в горницу, старший Ремезов толмачу и сотнику кивок кинул, как кость собаке, но перед дьяком и воеводой голову два раза склонил. Одет он был в опашень цвета меди поверх старого кафтана, на ногах носил хоть и сафьяновые сапоги, да стоптанные вконец, — имел Ремезов достаток, но к ладной одеже так и не приучился. Держался Семен Ульянович с достоинством, даже с вызовом, хоть и росту был два аршина да три вершка, и руку левую правой придерживал — дрожала, и бороденка жидкая почти вся высыпалась, а знал себе цену, на старость и отцовскую опалу не оглядывался. Говорил ученый дед размеренно, в глаза князю смотрел упрямо.
«Быстро же ты, клещ книжный, обоярился», — подумал дьяк с улыбкой.
Сын зодчего Семен, худощавый паренек лет двадцати, над отцом торчал на пол головы, бородой еще не обзавелся, но рыжие усы отпустил. Одет он был в кафтан из доброго коричневого сукна, на макушке носил стожок русых волос, а в глазах — голодный взор жадного до открытий исследователя. Младший Ремезов отцовской спеси еще не набрался, всем поклонился в пояс. Толмач Рожин, увидав, кого ему обузой подсунули, с досады отвернулся, да и сотник Мурзинцев недовольно крякнул, парень смутился, опустил очи долу.
— Задумал я, князь, карту поселений инородческих племен составить, — ничего не замечая, пояснял цель своих изысканий старший Ремезов. Он согнулся над столом и тыкал костлявым пальцем в карту. — А для этого надобно тут, за Уватом, на восток свернуть…
— Не пройти там, — спокойно заметил толмач. Семен Ульянович запнулся и уставился на Рожина, как на приведение. Взгляд у Рожина был не злой, но холодный, без жизни и милосердия. Такой взгляд бывает у душегубов, или у тех, кто сатане в глаза заглянул.
Алексей Рожин был родом с Урала, с какого-то крошечного русского поселения на Сосьве. Изба их на отшибе стояла, за версту от прочих семей. Мать померла при родах Ульяны, а семь лет спустя отца в тайге медведь задрал. Так что парнишка еще отроком главой семьи сделался, две сестры младшие у него оставались, Софья двенадцати лет, и Ульяна — семи. Два года худо-бедно жили, охотой да рыбалкой кормились, корову и курей держали, а потом беда нагрянула. Урал большой, в нем затеряться легко, вот и прут туда потерянные души, ушкуйники бывшие, беглые каторжники, душегубы да насильники, коим человека убить, что таракана прихлопнуть. Алексей на два дня на дальнюю заимку ушел, силки проверять. А вернувшись, застал Софью посреди горницы нагой в луже запекшейся крови. Снасильничали ее, а потом горло, как барану, перерезали. Ульяну Алексей обнаружил в подполе связанную, с кляпом во рту, едва живую. Курей грабители забрали, корову увести не могли, хлопотно с ней в пути, — закололи, не разделывая, куски мяса срезали. Все, что ценность имело, кубок серебряный да пару бобровых шкурок, забрали, амбар дочиста, до последнего зернышка, выгребли.
Алексей Софью схоронил, Ульяну оставил людям в селении, соболем, которого с заимки принес, расплатился, чтоб выходили, а сам в погоню ударился. Он шел за ворами, как волк за овечьим стадом, чуть кто поотстал, или в сторону отшатнулся — тихо и быстро резал. Под конец довел душегубов до ужаса, думали они, что вогульские духи на них ополчились. Месяц Алексей преследовал разбойников, шестеро их было, и всех одного за другим выбил, и трупы не хоронил, бросал волкам на съедение, чтобы души их черные вечность мучились.
Домой Алексей вернулся к осени. Ульяна от пережитого так и не отошла, Алексей застал ее живой, но с каждым днем девчушка угасала, и к первым дождям тихо померла. Алексей похоронил сестренку рядом с Софьей, там же и матушка и тятя лежали, четыре креста на холме, под которым Сосьва серебряным калачом изгибалась… Смотрел на них Алексей и понимал, что хоть красивы эти места, глаз не оторвать, а не принимают они род Рожиных, а потому собрался в дорогу и навеки покинул отчий дом. С тех пор кем он только не был. На Чусовой к сплавщикам бурлаком нанимался, с артельщиками руду добывал, со скудельниками курганы рыл, со старателями самоцветы искал, проводником с горными дозорами, коих на поимку воров отправляли, ходил. В Чердыни плотничал, в Соликамске на шахтах соль рубил. По северной Сосьве вместе с вогулами до Оби спустился. С Кондинскими остяками жил, но так и не прижился, пошел дальше, гонимый своим проклятьем. Так и шел на юг, вверх по Оби, а потом и по Иртышу пока не добрался до Тобольска, и дорога эта была длиною в десять тысяч верст и восемнадцать лет жизни.
В Тобольске Рожин целовал крест князю Черкасских. Михаил Александрович оценил опыт и сноровку немногословного и слегка диковатого человека, и принял его на службу, — таких людей завсегда полезно при себе держать. С тех пор два лета минуло, и бродяга-Рожин уже начинал тосковать по дремучим далеким землям, так что указ князя собираться в дорогу принял сразу, но без радости, потому что суть предприятия казалась ему безрассудной и губительной.
— Вогулы не отдадут идола даром, — сказал Рожин князю. — Как бы кровью не пришлось заплатить.
— На то и отправляю с тобой дозор! — рявкнул воевода.
— Но вогулы — это не самое страшное. Демоны их куда хуже.
— Так ты что, испужался? — князь изобразил лицом презрение, но слова толмача его насторожили.
— Такого испужаться не зазорно, Михаил Александрович. Я то уже пуганный, на меня положиться можно. А вот остальные… Я пойду, конечно, без меня они точно сгинут.
Тот разговор состоялся намедни, а на сегодня был совет.
— Топь там на десять верст, — пояснил Рожин. — Чтобы попасть туда, нужно на двадцать верст ниже по Иртышу отойти, и пешим ходом возвращаться через Волчий погост. Это нас на неделю задержит. Да и нету там никого.
Семен Ульянович в негодовании воззрился на князя, взглядом требуя вмешаться и приструнить наглого простолюдина, но Михаил Александрович тоже с сомнением смотрел на его сына, и уже начинал склоняться к мысли, что затея с ученым мужем может сорвать все предприятие в целом, да и слову толмача доверял. А вот сотник Мурзинцев с любопытством косился на Рожина, приглядывался. Наслышан он был о толмаче разных баек, порою до смешного нелепых, но пересечься с ним лично раньше Мурзинцеву не доводилось.
— Ты, Алексей Никодимович, думаешь, что я вам в тягость буду? — неожиданно подал голос младший Ремезов. Голос у парня был низкий, уверенный, и в глаза толмачу он теперь смотрел прямо, открыто. — Зря ты это. Мне не в первой.
Семен Ульянович оглянулся на сына, враз сообразил в чем разлад, вернул взгляд на князя и неожиданно тепло, по-человечески улыбнулся.
— Ты, князь, в Семенке не сомневайся, — сказа он, все еще улыбаясь. — Он выносливый, как сохатый, жилы у него железные, сутки без сна и харчей идти может. А ежели ему дорогу один раз показать, так на всю жизнь запомнит, да и в травах-кореньях лечебных разумеет. Вот если хворь какая в пути с кем случиться, что делать будете? То-то! Еще спасибо скажете, что Семенку моего взяли!..
Воевода выслушал Ремезова внимательно, перевел взгляд сначала на сотника, тот пожал плечами, мол, я не против, потом на Рожина.
— Поглядим, — ровно отозвался толмач-проводник.
— Погляди, погляди… — пробурчал Ремезов, снова склоняясь над картой.
Дьяк сидел на лавке в стороне и, наматывая на палец ус, следил за беседой собравшихся, но сам не встревал. Он сделал все, что от него требовалось, и теперь наблюдал, как придуманное государем и организованное им, Иваном Обрютиным, предприятие претворялось в жизнь.
Маршрут обсуждали два часа. Вернее, сам маршрут был ясен, как божий день — вниз по Иртышу до Самарского яма, там и покоится Белогорье. Без малого шесть сотен верст. Дней двенадцать туда, и шестнадцать, против течения, обратно, ну и там — неделю. Но старший Ремезов норовил маршрут этот как можно сильнее запутать, и здесь ему надо было обследовать, и туда заглянуть. В конце концов, воевода не выдержал:
— Уймись, Семен Ульянович! — гаркнул он. — Я людей не на прогулку, а на государево дело снаряжаю! Ты видно попутал, кто кому пособлять должен!
— Ты, князь, изучение сибирских земель прогулкой не обзывай! — взвился дед, тыкая воеводе в грудь сухим, как деревяшка, пальцем. — Идола вогульского они могут и не сыскать, а знание добытые завсегда во стократ пользой воротятся!
— Тьфу! — в сердцах плюнул князь.
Сотник Мурзинцев отвернулся, пряча в усах усмешку, Рожин за перепалкой наблюдал серьезно, не улыбался, дьяк рассмеялся в голос.
— Дегтя ведро тебе в бороду, Иван Васильевич! — бросил ему воевода рассержено.
— Я знаю те места, — вклинился Рожин. — Разделимся, я с Семеном на берег сойду. Там Иртыш петляет шибко, пока обоз эти петли обогнет, мы с Семеном тайгой пройдем, чего там ему надо будет, посмотрит, и с другой стороны петли на берег выйдем. Здесь, здесь и вот здесь, — он три раза ткнул пальцем в карту. Так мы в днях не проиграем.
Степан Мурзинцев кивнул, соглашаясь со здравомыслием проводника, а старший Ремезов впервые посмотрел на Рожина с уважением.
— Ну, так тому и быть, — князь облегченно вздохнул.
Дальше обсудили, какие и сколько припасов брать. Под конец воевода велел сотнику собрать людей на свое усмотрение, чтобы выносливые были и неприхотливые, Мурзинцев кивнул.
— Ну что, Алексей, — обратился князь к толмачу, — ничего мы не забыли?
— Попроси, князь, митрополита молебен нам в дорогу справить, — тихо ответил Рожин.
И после этих слов, спокойных, даже отрешенных, в наступившей тишине, густой, как кисель, каждый из собравшихся вдруг очнулся, вспомнил, что за суетой сборов и пересудов успел позабыть главное — из похода можно и не воротиться. Старший Ремезов хмыкнул, князь крякнул, а сотник Мурзинцев подумал, что за время совета на поджатых губах толмача ни разу не заиграла улыбка.
«Что же такое ты видел там, в далекой вогульской тайге, Рожин?» — задался вопросом хорунжий, но озвучивать его не решился.
— Добро, — наконец произнес воевода, чувствуя, как вернулась и нарастает вчерашняя тревога. — Митрополит не откажет.

3. Аврора

Сборы заняли два дня. Митрополит Филофей службу справить не отказал, напротив, как узнал о предстоящем походе, весь затрясся от возбуждения, глазами заблестел.
— Божье дело ты, князь, затеял, господь путникам благоволить будет, — изрек митрополит, задрав горе перст. — Мало того, чтобы души путников в языческой тьме не померкли, дам я вам в помощь пресвитера Никона!
Князь хорошо помнил беседу с Обрютиным о том, что православные епископы спят и видят, как крестовым походом на Югру идут, так что предложение митрополита воеводу нисколько не обрадовало, но стоило князю возразить, как Филофей обрушил на его голову такой шквал праведного возмущения и упреков, что Михаил Александрович сию минуту примолк и смирился. Спорить с церковью было бесполезно, да и опасно.

Восемнадцатого дня месяца мая ранним утром в нижнем городе у пристани путники собрались. Иртыш был черен и тих. Иртыш спал, укрывшись густой ночной прохладой, и во сне был к людям безучастен.
Сотник Мурзинцев из казаков взял только одного человека — Демьяна Ермолаевича Перегоду, остальных отобрал из стрельцов пехотного полка.
— Казаки — народ больно горячий, — ответил сотник Рожину на немой вопрос, — им в лодке месяц не высидеть. Вот Демьян один только сдюжит.
И Мурзинцев и Перегода одеты были в красные полукафтаны и темно-синие шаровары, на головах носили черные лохматые шапки, на ногах — короткие сапоги. Слева на поясе у казаков висели ножны с саблями, справа — по длинному кинжалу и свернутому кольцом кнуту, на животе примостились натруски с порохом и сумки с пыжами и пулями, из-за спины торчали стволы коротких гренадерских фузей.
Обмундирование стрельцов составлял кафтан зеленого сукна до колен с красным обшлагом, поверху епанча, на ногах зеленые чулки и тупоносые смазные башмаки с медными пряжками, на головах — шапки с меховым отворотом. Вооружены стрельцы были обычными длинными фузеями, у половины из-за спины тускло поблескивали наточенные лезвия бердышей, остальные были при саблях. На берендейках — роговые пороховые натруски и сумки с пулями.
Служивые выглядели бодро, перешучивались, глупые смешки отпускали.
— А что, Степан Анисимович, Медный гусь и вправду так свиреп? Боюсь, вдесятером не одолеем, мож поболе народу надо?
— А бабы у вогулов красивые? Ласковые?
— Да тебе, Вася, и овца — баба!
— Ох, доболтаешься, укорочу язык твой паскудный!..
Стрельцы заржали.
Со стороны могло показаться, что отряд собирается в речной дозор, но в эту картину не вписывались три человека — толмач Рожин, младший Ремезов и пресвитер Никон.
На Рожине был плотный серый зипун, старенький, но все еще крепкий, на ногах сапоги мягкой кожи на толстой подошве. Длинный кушак несколько раз опоясывал талию, и держал на себе деревянную флягу, ножны с тесаком, рог с порохом и сумку с пулями. На плече толмача висел штуцер.
— Доброе у тебя ружье, — кивнул на штуцер Перегода. — Только пока ты один раз пульнешь, я своей гладкостволкой пять успею.
— Лучше один раз, да в цель, чем пять, да в небо, — отозвался толмач, недовольно косясь на стрельцов-пустозвонов.
— Тоже верно, — согласился казак, с прищуром рассматривая толмача.
Семен Ремезов стоял чуть поодаль, в разговоры не лез. Одет он был в шерстяной стеганый опашень, навроде халата, что носят татары, а под ним все тот же коричневый камзол. На голове криво сидела шапка, подбитая бобром. К груди парнишка прижимал полотняную торбу, в которой, судя по выдающимся углам, таился ларец с писчим набором. За поясом у него торчал небольшой топор, и, судя по всему, это было единственное оружие, которое он взял в дорогу.
— Слышь, Лексей, — обратился к Рожину стрелец Василий Прохоров, тот, что спрашивал про вогулок. — А правду говорят, что все вогульские бабы ведьмы?
Рожин отвернулся к реке, всматриваясь в куда-то вдаль, туда, где противоположный берег терялся в предутреннем сумраке, словно искал там ответ, помолчал, сказал не оборачиваясь:
— Каждая третья.
— Ого! А как отличить ведьму от нормальной? — настаивал Васька вроде в шутку, но глаза горели любопытством.
— Поцелуем.
— Как-как?
Толмач обернулся, и заглянув стрельцу в глаза, очень серьезно ответил:
— Если тебя ведьма поцелует, следующие десять лет для тебя как миг пролетят. Десять лет будешь при ней в тайге жить и не заметишь того.
— Да ну! — не поверил Васька, впрочем, в тоне появилась опаска, следом заявил с деланной бравадой. — Да и на кой их целовать! Рубаху на голову — и все дела!..
— Побойся бога, ирод! В блуд с язычницами пускаться?! — вдруг загремел пресвитер, и стрельцы приуныли, осознав, что пока с ними отец Никон, о греховных утехах стоит забыть.
Выглядел пресвитер внушительно. Росту без пяди сажень, аршин в плечах, четки в огромной ладони, что ягоды рябины в лапе медведя. Взгляд у отца Никона был тяжелый, как придавит им, так сразу в грехах покаяться тянет. Черная ряса до пят, на груди серебряный крест о две ладони, борода густая-покладистая по ветру, как еловая лапа, стелется, в руке тяжелый дубовый посохом, в глазах — холодный блеск Иртышской хляби, — отец Никон казался гранитной скалой, ничто не могло согнуть его веру.
— Прости, владыка… — потупился Васька.

Показались дьяк Обрютин, и князь Черкасских. Сотник цыкнул на стрельцов, чтоб стерли с морд ухмылки, князю доложился о готовности. Присутствие князи и дьяка обязательным не было, но им обоим хотелось убедиться, что экспедиция благополучно отчалит. К тому же намедни к вечеру случилось князю лицезреть такую картину: огромная гусыня гнала по подворотне бродячего пса, шипела, как вода на раскаленной сковородке, за хвост и уши собаку норовила тяпнуть, а пес скулил и тявкал и, поджав хвост, на трех лапах от нее утикал, четвертую, покалеченную, по земле волок.
«Знамение это мне? — с тревогой спрашивал себя князь. — Уж больно совпадение сильное. Не погонит ли Медная гусыня от себя русского человека, как квелого пса?..»
Ответ князь так и не придумал, а потому всю ночь толком не спал, ворочался, и наутро решил самолично убедиться, что дела не так плохи, как ему мерещится.
Переживал за предприятие и Обрютин, в нем опасение возникло, когда митрополит экспедиции пресвитера навязал. Желал, желал и для себя отец Филофей славы в борьбе с язычниками, — видел это дьяк. Только вот излишнее рвение митрополита могло поперек всего дела встать.
«Теперь их тринадцать, чертова дюжина, плохое число, — думал с досадой дьяк, но понимал, что один пресвитер и десять ратников — это еще не епископ с пехотным полком, на крестовый ход не тянет. — Так что задумал митрополит, скорее всего, простую разведку, а как выведает отец Никон, где да сколько остяков да вогулов живут, вот тогда митрополит в князя мертвой хваткой вцепится, чтоб отпустил с ним пехоту да казаков идолов рубить».
Светало, предутренний сумрак рассеялся. Пора было выступать.
— Ну, с богом, — напутствовал князь, немного успокоенный ладностью утра и сборов.
На воде, дожидаясь путников, покачивались два четырехвесельных струга. Эти суденышки тобольские корабельщики специально мастерили для речных дозоров. Небольшие, в длину четыре-пять саженей, а в ширину всего сажень с аршином, легкие и юркие, со съемной мачтой для прямого паруса, они вмещали десяток человек и для похода оказались в самый раз.
Погрузились, отчалили. Рожин, отдавший рекам полжизни, был за кормчего, он вел головное судно. Вторым стругом заправлял Мурзинцев, не единожды ходивший в речной дозор.
На востоке небо порвалось малиновыми лоскутами, враз посветлело. В стеклянном, студеном с зимы небе белоснежно высветились громады облаков, которые словно айсберги неторопливо дрейфовали на запад. Дымка над рекой таяла на глазах, по воде побежала искристая рябь, словно река ото сна стряхивалась; у дальнего берега теперь были заметны лодки рыбаков, ставивших в поймах неводы на стерлядь; обрадовано закричала чайка, углядев на мелководье малька плотвы; поднялся попутный ветерок, погнал по течению мелкие волны, зашумел-отозвался лес по правому берегу, — Иртыш просыпался. Поставили парус, и струги, плавно набирая ход, устремились вперед, на север, вслед за рекой… А малиновые росчерки в небе уже распались, расплавились в огненно-желтом, горизонт на востоке полыхал восходом, — над Иртышом вставало горячее майское солнце.
Путники зачаровано следили за великолепием сибирской авроры, такой знакомой, но всегда новой, только Алексей Рожин, смотрел назад, на оставшийся позади город. Тобольск, спрятанный в тени леса, еще млел в сонном дреме, но Софийский собор покоился на Алферовом холме, и к его золотым крестам куполов уже дотянулась лапа солнечного пожара, и эти кресты полыхали факелами…

4. Аутья-отыр

Попутный ветер случался не часто, так что в основном шли на веслах. Весенние ночи холодны, к вечеру приходилось причаливать к правому берегу и разбивать лагерь, разводить костры. Левого берега не было, граница реки и суши стиралась поймами и болотами.
На третий день к вечеру, миновав без остановки вогульскую волость Ясколба, добрались до Фролово, — русского поселения на дюжину изб с часовенкой. Имелся там и постоялый двор, правда срублен он был на скорую руку, и выглядел ветхо, потому как кроме ямщицких обозов да речных дозоров никто в нем нужды не испытывал. Отцу Никону местные обрадовались, просили службу справить, пресвитер противиться не стал и велел созвать всех на молебен к часовне. Мурзинцев оставил у стругов караульного, остальных отправил на постоялый двор устраиваться на ночлег.
Когда отец Никон закончил службу, ночь дождевым фронтом уже накатывала с востока; она ползла медленно, но настырно, гася в Иртыше отблески, а в лесах голоса дневных птиц. Где-то утробно заохал филин, издалека ветер принес отголосок медвежьего рыка, злого по весеннему голоду.
Рожин спустился к стругам, перекинулся парой слов с караульным, вдруг замер, настороженно всматриваясь в Иртыш. Посреди реки тихо плыла по течению лодка, почти неразличимая в сумраке позднего вечера. В лодке угадывался обрис человека.
— Слыш, Лексей, — обратился к толмачу караульный. — Мерещится мне, или вправду лодка там?
— Не мерещится, — заверил Рожин.
— Остяк?
— Вогул.
— Ну и глаз! — удивился караульный. — Как ты их различаешь?
— По запаху, — отмахнулся толмач и, озадаченный увиденным, заторопился на постоялый двор.
Ор Мурзинцева Рожин услыхал еще у ворот. На переполох уже слетелась детвора и облепила окна. Толмач цыкнул на них, чтоб бежали по домам, и переступил порог.
Васька Прохоров валялся под столом, Игнат Доля пока что сидел на лавке, вцепившись в нее огромными своими ручищами, и судя по тому, как его качало, отчаянно пытался не упасть. По полу, громыхая, катилась пустая ведерная ендовна, пнутая рассерженной ногой сотника. Мурзинцев нависал над стрельцами грозовой тучей. Кисло воняло брагой.
Выяснилось, что еще до того как народ собрался у часовни на вечернюю службу, Васька Прохоров по прозвищу Лис и его товарищ-не-разлей-вода Игнат Доля по прозвищу Недоля выменяли у местных на порох ведро браги и за час нарезались до бровей.
Прохоров и Доля друг друга стоили. Васька был невысок и жилист, Игнат же высился над ним на полторы головы; Прохоров сложен был крепко, сбито, как волк, Доля кость имел худую, зато ладони огромные, как весла. Оба были острые на язык, но Васька жил хитростью, изворотливостью, хотя, как и подобает лисе, загнанный в угол, дрался отчаянно и беспощадно; Игнат же был прямодушен и простоват, так что случись опасность, первым лез в драку. Он и теперь по пьяной своей простоте хотел было возразить сотнику, за что сию минуту и отгреб кулаком в морду, отчего потерял опору и гулко бухнул рядом с товарищем, хотя Мурзинцев знал точно, что затею с пьянкой обстроил Васька Лис, который теперь забился под стол и делал вид, будто впал в хмельное беспамятство.
— Вы у меня до кровавых соплей вкалывать будете! Ижицу пропишу! — бранился раскрасневшийся лицом сотник. — Без смены на веслах до Белогорья!..
— Молчи! — дернул за рукав его Рожин.
— С завтрашнего все ночные караулы ваши! — не обращая внимания на толмача, продолжал отчитывать подопечных Мурзинцев.
— Да не лютуй ты так, Степан Анисимович, — подал голос из-под лавки Недоля, — добудем ты тебе Медного гуся…
— Да заткни ты его! — взревел Рожин, и сотник в недоумении на него воззрился, обратив, наконец, внимание на присутствие толмача.
— Ты то чего буянишь? — недовольно рыкнул он.
— Ты, Степан Анисимович, распорядись, чтоб твои служивые про цель нашего похода помалкивали, да и сам лишнего посторонним не рассказывай. Ты что ж думаешь, если остяки да вогулы прознают зачем мы в дорогу отправились, останутся дожидаться нас, да радушный прием готовить?
Мгновение сотник обмозговывал довод Рожина, затем с новой злостью на стрельцов накинулся:
— Ну что, сукины дети, сболтнули кому из местных чего не следует?!
— Вот те крест, Степан Анисимович! — тут же начал креститься Васька Лис, враз позабыв про свой пьяный обморок.
— Боже упаси! — отрекся следом и Недоля.
Демьян Перегода стоял поодаль и, сдвинув на брови лохматую шапку, укоризненно разглядывая пьяных стрельцов, почесывая голый затылок. Рожин оглянулся на него, в лице изменился, про Лиса с Недолей забыл, порывисто подошел к казаку.
— Ну-ка, Демьян Ермолаевич, шапку сними, — спокойно, но требовательно произнес он.
— Зачем это? — насторожился Перегода.
— На лысину твою глядеть буду.
Казак склонил голову набок, насторожено рассматривая толмача, но потом все же шапку с головы спустил. При густой бороде и усах цвета ржи Перегода был лыс, как яйцо.
— Та-а-а-а-к… — протянул Рожин. — Вот что, Демьян, если придется с вогулами или остяками беседу держать, ты шапку ни дай бог не снимай.
— Да я и кланяться им не собирался!
— Вот и славно. Кланяться — это как сам пожелаешь, а шапку при них ни в коем разе не снимай, — повторил Рожин и отвернулся уходить, но Перегоду одолело любопытство:
— Да что с шапкой моей не так?!
— С шапкой у тебя все путём, Демьян Ермолаевич. Только лысый ты, как колено, а для вогулов с остяками это все равно, что убогий.
— Ну-ка, Лексей, договаривай! В чем убогость то? — уязвился Перегода.
— Ты, Демьян, знаешь, что вогулы поверженным врагам кожу с головы вместе с волосами снимают? — согласился на пояснения Рожин.
— Слыхал, — недовольно отозвался казак.
— А зачем? — Демьян не знал, пожал плечами, мол, темные язычники, чего с них взять; Рожин разъяснил. — По их поверью, у каждого мужа пять душ, а у бабы четыре. Одна душа именно в волосах обитает, у убитого врага вогулы волосы забирают, чтобы помимо жизни одну душу отнять. Ежели они тебя без волос увидят, то и за человека не примут. Ты ж убогий, одной души у тебя нет.
Перегода опешил, челюсть у него отвисла, в глазах стояло изумление. Рожин в который раз отвернулся уходить, но тут казак нашелся:
— Да что мне их суеверия! Я христианин, у меня одна душа!
— Ты только шапку не снимай при них, — устало повторил Рожин и побрел из горницы, и тем поставил в разговоре точку.
Перегода в сердцах плюнул, коротко выругался, грузно шлепнулся на лавку, бормоча:
— Придумали тоже: пять душ, без волос — четыре… А душа то одна, и живет она в сердце, а не в волосах!.. Что мне теперь, из-за вогульской ереси парик из Парижу выписать?..
На этот диалог Мурзинцев не обратил внимания, все еще занятый Лисом с Недолей, затем, немного охолонув, окликнул Перегоду и распорядился стрельцов утащить с глаз долой, среди трезвых служивых распределить время караула, а сам пошел искать Рожина и вскоре отыскал его в опочивальне, уже засыпающего, осторожно потрепал за плечо:
— Лексей, ты видел кого? С чего осторожничаешь?
— Вогула на реке видал, — расплющив очи, отозвался толмач.
— И что?
— Ничего. Подозрительно мне это.
— Надо было местных порасспрашивать, не встречали ли посторонних, — с досадой произнес сотник. — Я и собирался, а взамен на этих… время убил!
— Я порасспрашивал, — отозвался толмач. — Не видали никого чужого. — Сотник облегченно вздохнул. — Скажи, Анисимович, ты почто такое дурачье в поход взял?
— Да они все такие. Балда на балде сидит и балдой погоняет. Эти хоть к ратному делу ладные, стрелять и саблей махать умеют, в переходах проверенные, не падают. Ну а то, что и им бог ума не дал, с этим ничего не поделаешь. Да и откуда в их братии стрелецкой взяться умному? За пять рублей то в год, да пару пудов ржи, только дурак терпеть и будет…
Рожин ничего на это не сказал, он думал о том, что ежели никто кроме него да караульного из местных вогула не видел, то значить это может только одно: никто кроме них и не должен был его увидеть. А стало быть, явление вогула — знак. Но какой?
«Утро вечера мудренее», — устало заключил Рожин, тяжело вздохнул, закрыл глаза, и через минуту уже крепко спал.

До Реполовского погоста шли неделю. Прошли вогульский Лойтмытмак и Юконду, но не тормозились; памятуя опасения толмача, Мурзинцев старался держаться от вогулов подальше. По вечерам стреляли дикую птицу, ставили сети на пелядь и налима, варили уху, пекли на углях дичь, заправляли самовар, за трапезой слушали длинные повести отца Никона о житии святых. Минули несколько русских поселений, но Мурзинцев стрельцов в деревни не пускал, так что напиться Лису с Недолей больше не удавалось.
У Реполовского погоста сделали большой привал и толмач с Семеном Ремезовым и Васькой Прохоровым, который сам напросился, потому что к приключениям имел тягу, ушли на весь день проверять ученые соображения старшего Ремезова. Шли без малого двадцать верст, но никаких признаков обитания, как и предрекал Рожин, не обнаружили, потом повернули назад. Да и в Реполовском ни о каких остяцких или вогульских паулях в округе не слыхивали. Младшего Ремезова неудача нисколько не удручала, из экспедиции он вернулся бодрый, словно и не ходил никуда, и приволок с собой полную торбу кореньев и трав, и потом, когда вымотанные переходом толмач и стрелец завалились спать, парень достал свой писчий ларец, и долго сидел подле костра, старательно чего-то записывал и рисовал на грубых желтых листах. Рожин же устал не столько от перехода, сколько от Васькиной болтовни, всю дорогу Прохоров приставал к толмачу, просил рассказать про вогулов и остяков, и что их впереди ожидает. Но все вопросы его сводились либо к женской половине язычников, либо к серебру да золоту, которые у вогулов и остяков в достатке должны были водиться. В конце концов, Рожин не выдержал:
— В дырявое ведро воду не наливают, Вася! Так и твоя голова, умного не удерживает!
— Вот ты как, Рожин! — вскинулся Лис. — За людей нас не держишь?
— А кто тебя знает?! Лицом — человек, а душой — это еще разобраться надо!
— Не наговаривай, я Христа чту!..
— А там, куда мы идем, Христа нету, не дошел он до тех земель! И когда, Вася, ты это поймешь, когда страх ледяной лапой сердце твое сожмет, вот тогда приходи — расскажу, чего знаю.
Стрелец насупился, затаил на Рожина обиду, и оставшуюся дорогу толмача не тревожил. А Рожин раздосадовался не столько из-за непутевого стрельца, сколько из-за того, что вспылил, и это раздражение выматывало его сильнее перехода. Вот только радовал глаз проводнику юный ученый, и вправду, выносливый парнишка оказался, и тяга его к природе Рожину по душе пришлась. Так что перед тем, как спать лечь, он подле Ремезова на минуту присел.
— Не соврал про тебя отец твой, — похвалил он парня.
— Ну так!.. — Семен и обрадовался и смутился. — Тятька никогда дурного не скажет.
— Да я не про то, что жилы у тебя железные, а про тягу твою к земле этой.
Рожин отправился спать, а Семен Ремезов остался у костра, записывал свои наблюдения, но затем отложил писанину, и долго сидел, всматриваясь в тлеющие угли и вслушиваясь в бормочущую тайгу. Должно быть, и вправду задумался о том, чем же его земля эта притягивает…

На следующее утро погода опаршивела, солнце размазалось по небу бледно-серой кляксой, окоём затянуло мутной моросью, — это и не дождь был вовсе, а едва ощутимая водяная взвесь, мелкая как пыль, сырая и студеная. Зато поднялся крепкий попутный ветер; поставили паруса и до Демьяновского яма дошли с одной ночевкой всего за два дня.
Демьяновский ям, не в пример пройденным деревушкам, был люден и суетлив. Населяло его полторы дюжины ямщицких семей, и еще дюжина семей промыслового люда. Летом захаживали сюда вогулы и остяки, сдавали прасолам рыбу, у заезжих купцов меняли на пушнину хлеб, соль, снасти, ножи, хозяйскую утварь. Имелась и приказная изба, в которой нес службу поддьяк Тобольского приказа, подопечный Обрютина Николай Бубенцов. К нему и направился Мурзинцев, как посланец Тобольского воеводы, и провел с поддьяком весь день, проверяя, насколько Демьяновское готово для водной ямщицкой гоньбы, вдоволь ли запасли сена для бесполезных летом лошадей, сколько для казны заготовили мягкой рухляди, да кому и на что потрачены государственные кошты.
Отправился с инспекцией православной вотчины и отец Никон. В Демьяновском под присмотром пономаря Евдокиния правил службу клетский храм, небольшой, но ладный и ухоженный.
Стрельцы же бездельничали, одежду сушили, за два дня дождем напитавшуюся, в зернь играли, да водку пили, — Мурзинцев сам позволил и из своих запасов выдал, потому как люд по промозглой погоде да в промокшей одежде до костей промерз, — сибирская весна капризна, то солнце теплое, то лютый холод.
Рожин и Ремезов в горячительном возлиянии не участвовали, оба ходили по дворам и вызнавали каждый свое — толмач про вогулов и остяков спрашивал, когда те были в последний раз, откуда пришли, да куда подались, а Семен Ремезов про здешние места: не выходит ли где руда на поверхность, и нет ли ручьев, в коих вода железом отдает.
На следующий день светлым тихим утром, когда Иртыш с головой прятался под туманом, как дитё под одеялом, противясь пробуждению, Рожин, встававший засветло, снова заметил контур одинокой лодки и в ней неподвижную фигуру. И хоть в прошлый раз у Фролово толмач едва различал обрис вогульской долбёнки, он не сомневался, что и сейчас на воде видит её же, и в ней — того же самого человека. Теперь лодка была намного ближе, и Рожин отчетливо разглядел изъеденное морщинами лицо — лицо древнего старика. Минуту Рожин и старик неподвижно рассматривали друг друга, затем дед, не опуская глаз, левой рукой выудил из-под ног и поднял за лапы над головой петуха, в другой руке тускло блеснуло лезвие щохри. Рожин затаил дыхание; губы вогула зашевелились, глаза помутнели, обесцветились; петух не трепыхался, не кукарекал, и, опьяненный камланием, смотрел на Рожина таким же мутным, как и у вогула, глазом. Отточенным движением старик вскрыл птахе горло, и, все еще бормоча Иртышу заклинания, оросил реку жертвенной кровью. Петух так и не дернулся. А затем солнце, словно с него шоры сорвали, вспыхнуло над тайгой, с Иртыша вмиг сбежала тень, туман над рекой растаял, и загадочным образом вместе с туманом исчезла и лодка. Толмач стоял на берегу еще долго, но очнувшийся от заклятья Иртыш был темен и молчалив, только однажды неподалеку река вдруг чвакнула нервным всплеском, наверное, огромная щука в погоне за добычей вскинулась над поверхностью, и со всей мочи приложилась к воде хвостом. Тайга за спиной Рожина отозвалась на это низким глухим стоном, должно быть могучий порыв ветра натянул паруса кедровых крон, заставив остовы деревьев стонать.
— Иди себе с миром, Аутья-отыр, — тихо сказал Рожин реке, — не тронь нас.
И осенил себя крестным знамением.

 

Оставить свой комментарий

 
 
 
 
Сообщение: Имя (ник):
Введите сумму: + =
 
 
 

 

 
 
     
 

Информация и тексты на сайте являются интеллектуальной собственностью автора и защищены авторским правом.
Копирование и размещение на других ресурсах сети возможно только с согласия автора.
E-mail: desert@desertart.ru

Дизайн сайта и авторский арт
Сергея Агарева